Глава 4
Письмо Владимира Ивановича Наталии Петровне
“Милая, милая Наталия Петровна!” — зачеркнуто. “Дорогая Наталия Петровна!” — зачеркнуто. “Наташенька! — тоже зачеркнуто. Оставлено: “Здравствуйте, Наталия Петровна, Наташа! Простите мне великодушно эту маленькую вольность, я ведь знаю, что не отправлю Вам этого письма, и, следовательно, Вы его не получите. Спрашивается, для чего я пишу Вам, если не собираюсь отправлять письмо – во-первых, за неимением адреса, а во-вторых, — кто сейчас вообще читает письма? Кто? Все звякают, брякают, телеграфят – заметьте, не телеграфируют! И т.п.
А я вот пишу Вам письмо. Уже не первое. Уже четвертое. Три предыдущих я пронумеровал и сложил в специальную папку с грифом “Невидимые миру слезы, или Выбранные места из переписки с друзьями”. Каюсь, папка пухлая, пишу Вам не первой, но с тех пор, как встретил Вас, — Вам одной. А до того писал поэту Ходасевичу, писателю Торнтону Уайлдеру, бабушке своей Марии Дмитриевне – ее уж не было в живых тогда, доктору Фрейду, президенту Кеннеди, Айседоре Дункан, Джульетте Мазине, Макбету, своей дочке – хотя ее у меня еще нет, и другим. Ну и – там, одной, Вы ее не знаете. Даже, если честно, не одной, а нескольким, которых Вы не знаете. Но с Вами – статья, как говорится, совершенно особая… Впрочем, едва ли Вы станете читать дальше: Вы уже поняли, что имеете дело с ненормальным.
Ну и что? А кто нормальный? А судьи кто? Может, это мое хобби? И я , несмотря ни на что, буду продолжать это письмо – хотите, читайте дальше, не хотите – не надо!
Я не встречал такой, как Вы. Какая Вы? Вы этого сама не знаете! А Вы подойдите к зеркалу,
или нет, лучше – к ночной витрине, чтобы мимо проносились огни, мигала реклама – и гляньте на себя хоть мельком… Нет, все равно Вам не понять, не разглядеть, не увидеть, какая Вы!
А я? Где взять мне хоть малую долю таланта, достойного Вас? Кто я? Неудачник, жалкий эпистолярный графоман! Ночная витрина расскажет Вам больше. Только, прежде чем глянуть на себя, на свое отражение, выпейте бокал шампанского. Знаете, что будет? Вы влюбитесь в себя, да так и останетесь навсегда у ночной витрины, и ночь полюбит Вас, и никогда не кончится, и всегда будут лететь мимо огни, мигать реклама, и Вы…
А я? Как нынче, и как вчера, и как третьего дня, склонюсь над белым листом у себя на кухне однокомнатной квартиры; рядом с белым листом на столе – перелитая в графин четвертинка (каюсь, не люблю стеклотары, предпочитаю посуду, графинчик дедушкин); чайник будет закипать, мой котенок Рыжик – тереться об ноги, и я буду писать Вам письма, каждый вечер, только Вам, потому что Вам одной я хочу открыть свою душу!
…Честно признаюсь: сейчас в графинчике поубавилось…
Боже! Почему Вам не прийти ко мне, и не сесть в кресло напротив, и не взять свое вязанье? Не надо мне ужина! Я сам приготовлю Вам какой угодно ужин! Я никогда больше не стану надоедать вам подобными излияниями, в душу к вам не полезу: приходите хоть под утро, хоть через год – я не спрошу, откуда вы пришли! Только побудьте, побудьте еще! Хоть полшарфика сегодня довяжите! А остальное – потом!”
Влажный след рюмки. Неразборчиво.
“Вы что думаете, мне пойти некуда? Или некому позвонить? А я вот выключил телефон, и телевизор выключил. И сижу тут с Рыжиком. Бумагу мараю. Водку пью. И никакая это не четвертинка, а поллитранец. Извините. Рыжик, кажется, стал почковаться. Он больше не один”.
Неразборчиво. Совсем неразборчиво.
“Ах, что Вы сделали со мной, Наталия Петровна!”