Глава 9
Рыжик
Однажды в детстве среди ночи Владимир Иванович, в то время Вовка, проснулся в слезах.
Сердце его горестно сжималось. Низкое окно Вовкиной комнаты выходило прямо в сад, был август месяц, за окном капало, шелестело, неслышно вздрагивало. В будке под окном спал Рекс. Вовке жаль было Рекса за то, что Рекс был собакой. Рексу не повезло. Он мог быть Вовкой, а был Рексом. Мог спать в кровати, а спал в будке. Мог читать “Графа Монте-Кристо”, рисовать акварельными красками, слушать радио, кататься на лыжах, есть мороженое, ходить с мамой в зоопарк, – но он был собакой и ничего этого не мог! А Вовка мог! И никто в целом мире не в силах был исправить эту несправедливость! И Вовка плакал от жалости к Рексу. Потом ему стало страшно: вдруг кто-то такой есть на свете, самый справедливый, который может все; вот он возьмет и превратит Рекса в Вовку и наоборот, и Рекс утром проснется в кровати, а Вовка – в будке… Нет, нет, этого не надо! Вовка плакал от жалости к Рексу, но жертвовать собой ради торжества справедливости не хотел!
И тут Вовке в голову пришла утешительная мысль: он вспомнил, как нашел Рекса вскоре после дедушкиной смерти и что ему тогда показалось.
Он шел напрямую через заросший репейником пустырь за молоком к тете Доре и думал о дедушке – и споткнулся о старую корзину, а в корзине сидел щенок. Так Вовка нашел Рекса. И ему тогда показалось, что щенок, наверное, родился в тот самый миг, когда умер дедушка, и дедушкина жизнь не исчезла, а перешла в щенка, и старая корзина недаром попалась Вовке на полдороге, потому что Вовка и дедушка очень любили друг друга!
Значит, когда Рекс умрет, где-нибудь обязательно родится ребенок, и жизнь Рекса не исчезнет, а перейдет в этого ребенка, и Рекс будет человеком, и получит все, чего лишен сейчас! Это будет справедливо, и Вовка не пострадает! Такова была утешительная Вовкина мысль, и он вскоре уснул в своей комнате с окном в сад.
Итак, Владимир Иванович был несколько сентиментален и верил в переселение душ. В течение своей уже достаточно долгой жизни – кормил ли он в подъезде приблудную собаку, подбирал ли на дачном участке беспомощного вороненка, держал ли черепаху, по пьянке подаренную приятелем на именины, – всегда Владимир Иванович тайком от всех подолгу отгадывал шараду: чья близкая душа переселилась в эту собаку, в этого вороненка, в эту черепаху?
Однако Владимир Иванович прежде всего был человеком ответственным и долго не мог позволить себе держать домашнее животное постоянно: по делам службы ему часто приходилось выезжать. Рыжик стал первым исключением из общего правила. Совсем крохотным котенком его принесла к Владимиру Ивановичу известная зарубежная журналистка Таня О’Брайен, заинтересованная в контактах с документальной студией. Таня О’Брайен не пила, но курила и под воздействием марихуаны, а также по долгу службы нередко бродила в вечернем туалете по московским помойкам. Там она и подобрала Рыжика.
В однокомнатную квартиру она вошла пошатываясь, и с чернобурого ее палантина, пискнув, скользнула на пол рыжая капля. В ту самую секунду Владимир Иванович полюбил Рыжика.
Рыжик радовал и веселил Владимира Ивановича. Он ел все, для своих дел сам облюбовал себе местечко на кафельном полу в совмещенном санузле однокомнатной квартиры, по четным числам спал у Владимира Ивановича в головах, а по нечетным – в ногах, делал верблюда, часами гонял по квартире грецкий орех и безошибочно намывал гостей.
Как уже было упомянуто выше, утром на следующий день после посещения Владимиром Ивановичем Дома кинематографиста Рыжик впервые в своей жизни спал не в головах и не в ногах у своего хозяина, а на кухонном диванчике с Кошенькой в обнимку. Картина эта заворожила остановившегося на пороге Владимира Ивановича, и он, укрыв Рыжика и Кошеньку пледом, принялся бесшумно наводить на кухне порядок.
Убрал в холодильник шампанское.
Вынес туфельки в прихожую.
Повесил на плечики черное шелковое платье.
Унес в комнату и вложил в общую пачку загодя оставленный на кухонном столе, рядом с графинчиком, белый бумажный лмст…
Тут зазвонил телефон, и Владимир Иванович взял трубку. Его в срочном порядке вызывали
на документальную студию. Владимир Иванович не стал будить Кошеньку, он ей оставил записку.
“Кошенька!
Ты можешь здесь жить, если тебе это удобно, до тех пор, пока не найдешь себе квартиру. Если ты хочешь, ты можешь здесь жить всегда. Меня зовут Владимиром Ивановичем. В холодильнике – сметана, сыр и шампанское. Я позвоню в двенадцать, а домой приеду в семь-восемь. Ни в коем случае не выпускай Рыжика на балкон! Не открывай двери балкона! Он может упасть с девятого этажа и разбиться!
В.И.”
Владимир Иванович позвонил в двенадцать. Кошенька была весела, спросила, где лежат иголки с нитками, сказала, что ждет Владимира Ивановича, что Рыжик ее оцарапал, но не больно.
Владимир Иванович закончил дела на документальной студии к пяти тридцати, отчитался перед начальством, по дороге домой купил для Кошеньки у знакомой парфюмерши о-де-туалет, три гвоздики в киоске, очень спешил. Поднявшись на лифте, нашел дверь квартиры незапертой, на кухонном столе – записку от Кошеньки: “В.И. Скоро приду. К.”
День был ветреный.
Владимир Иванович положил на стол гвоздики, поставил коробку.
Услышал, как в комнате хлопнули от ветра двери балкона.
Тут в сердце у него шевельнулось нехорошее предчувствие. Он позвал Рыжика. Тот не вышел на зов.
Рыжика не было в квартире.
– Возможно, Кошенька взяла Рыжика с собой, – сказал сам себе Владимир Иванович. – Может быть, пошла с ним погулять?
Однако предчувствие говорило Владимиру Ивановичу совсем другое.
Он долго не решался выйти на улицу.
Курил.
Допил шампанское – полстакана.
Наконец взял себя в руки, спустился с девятого этажа пешком по лестнице.
Обогнул угол дома, издали посмотрел на асфальтированную площадку под своим балконом.
Рыжик лежал на асфальте.
Он был неподвижен.