20 июня 1987 г.
Многоуважаемый Моисей Владимирович! Дорогой папа!
Сегодня, в день похорон тети Нины, мне пришло в голову (честно говоря, не впервые), что мы не много знаем друг о друге. Это, прежде всего, моя вина, но это и издержки моей профессии литератора. Попробую объяснить. Первое время после бегства из института волею судьбы я работал журналистом в газетах и на молодом тогда телевидении, а поскольку я играл в настоящего — читай, американского — журналиста, то постоянно при помощи хитро продуманных «вопросов на засыпку» лез в душу к людям, чтобы они рассказали правду. И почти всегда дознавался (начало шестидесятых годов), почему репортажи мои по большей части и отправлялись в корзину завотделом. У меня тогда сложилась твердая репутация зануды-правдоискателя, то бишь неудачника, однако, чтобы дать мне заработать на жизнь, некоторые завотделами (в основном дамы) публиковали мои стихи. Все это я рассказываю к тому, что интервьюировать родных и близких своими «иезуитскими вопросами» я считал неэтичным, проще говоря – стеснялся и побаивался. Я и сейчас стесняюсь и побаиваюсь, и во многом преодолеваю себя, обращаясь к тебе с этим посланием: мне лично представляется, что традиционная сдержанность нашей семьи в выражении чувств – момент положительный, однако с этим посланием все же обращаюсь.
Я хотел бы задать тебе, папа, несколько вопросов, и если тебе что-то во мне, в моей жизни и работе, покажется интересным – ответить на твои. Мне не хотелось бы обращаться при этом к устному диалогу и – не дай бог – к телефону. Мне представляется, что мы могли бы некоторое время обмениваться письмами, исходя из ряда соображений: 1.Ты на пенсии, а я – в отпуске. (Если интересно, что такое литератор «в отпуске» — опишу в одном из следующих писем, если они будут.) (Примечание редактора: за два «если» в одном сложносочиненном предложении мой первый добровольный куратор М.А.Светлов не разговаривал бы со мной минут 20, пока я не притащил бы ему из буфета 50 г дешевого в те дни коньяка на мои последние студенческие гроши. И был бы прав.)
2.На сегодняшний день переписка как жанр литературный и как способ общения меж людьми не существует, между тем мне представляется, что тебе, человеку своего времени, переписка как способ общения ближе, чем разговор и телефонные переговоры, для меня же – это литературный жанр будущего. Да и как способ общения переписка не вызывает у меня неприятия, хотя свою прозу я предпочитаю наговаривать на пленку, а потом отдавать в расшифровку симпатичной стенографистке. Сейчас я опять пишу на машинке, ибо расшифровка разорительна, стенографистки чем симпатичней, тем безграмотней, и т.п. Что ты имеешь против переписки?
- Несмотря на не сложившиеся личные отношения, я убедился сегодня в том, что у нас есть общие взгляды, общие от природы: тебе понравились услышанные по радио стихи Ходасевича, а я, услышав в 1961 году от Александра Петровича Межирова в Мамонтовке строчку «Под европейской ночью черной заламывает руки он», отдал всю стипендию книжному спекулянту на проезде Художественного театра за книгу «Тяжелая лира» того же автора, выучил наизусть и продал Евтушенко за ту же сумму. (Шутка. С долей правды.) Итак, отчего бы не обменяться посланиями?