“Ах, Кошенька!
Кошенька, Кошенька, Кошенька, Кошенька!» – писал на белом бумажном листе Владимир Иванович, комкал белый лист, брал следующий и снова писал:
“Ах, Кошенька!”
Самая короткая летняя ночь между тем шла на убыль за окнами однокомнатной квартиры, и желтый свет ночника, приспособленного над кухонным столиком, все бледнел, растворяясь в бледной голубизне предутреннего неба, но Владимир Иванович не гасил ночника и не задергивал штор. Здесь же, рядом с бумажным листом, возле переполненной пепельницы лежал театральный бинокль, и стоило внизу на улице скрипнуть тормозам, щелкнуть дверце автомобиля, как тотчас же Владимир Иванович откладывал карандаш и бросался с биноклем на балкон; стоило лифту заработать в подъезде, как Владимир Иванович спешил в прихожую к дверному глазку: он ждал домой Кошеньку, хотя и не надеялся уже, что она придет.
Ровно год миновал с того дня, как Владимир Иванович впервые повстречал Кошеньку в Доме кинематографиста, но… Боже, как все переменилось с тех пор!
Сказать правду, сначала Кошеньке нравилось жить в однокомнатной квартире; она переставила мебель, вымыла холодильник, сшила из ситчика шторы с рюшками на кухонное окно, почти каждый день готовила на завтрак омлет с тертым сыром, а однажды устроила настоящий узбекский плов! Однако так продолжалось недолго.
Теперь, сделав вечерний макияж и нарядившись в черное шелковое платьице, Кошенька до полуночи раскладывала пасьянс. Когда пасьянс получался, Владимир Иванович обыкновенно уже спал; утром, когда он вставал на службу, обыкновенно еще спала Кошенька; таким образом с семейными завтраками было без лишних слов покончено.
Правда, иногда Кошенька вдруг будила Владимира Ивановича среди ночи, кружилась в клетчатом пончо, под сурдинку наигрывала на фортепиано и пела вполголоса французские песенки, затевала игру в лото или с увлечением рассказывала о своем детстве, о романах с Филипом из Ниццы и гитаристом Сережей, о дружбе с певицей Таней, с маленькой парижанкой Вивьен, худенькой-худенькой; глаза у Кошеньки сияли волшебно… По воскресеньям супруги проводили вечера в Доме кинематографиста, к ним за столик подсаживались знакомые Владимира Ивановича, в том числе нередко – сын Спазмана Вовик… Увы, и этому сравнительно безоблачному периоду их семейной жизни не суждено было затянуться!
Однажды, когда Владимир Иванович, возвратясь со службы усталый, посетовал Кошеньке на беспорядок в доме, она вдруг ударилась в слезы, разбила об пол любимую чашку, кричала сквозь рыдания, что не желает больше убираться в этой берлоге, в этом логове, что у нее, наконец, есть настоящие друзья, они молоды, прекрасны, а ей девятнадцать лет, и она – женщина! Женщина! Женщина! Владимир Иванович попробовал все перевести в шутку, крякнул и пошел по квартире медведем, но Кошенька, вместо того чтобы улыбнуться сквозь слезы и успокоиться, вдруг, побледнев, ударила его кулачком в лицо, отбежала к окну и стала громко звать на помощь соседей и милицию; Владимир Иванович ретировался от греха.
Когда, выждав с час, он осмелился вновь заглянуть в кухню, Кошенька спала на диванчике среди фаянсовых осколков; будить ее он не стал… Поутру, собираясь на службу, Владимир
Иванович обнаружил в прихожей на вешалке не свою ондатровую шапку, вечером же, возвратясь со службы домой, не обнаружил ни шапки, ни самой Кошеньки. Владимир Иванович не знал, что после его ухода Кошеньке позвонил ее давешний гость, сын Спазмана Вовик, и попросил привезти ему шапку в Дом кинематографиста…
По обыкновению Владимир Иванович облачился в халат и заварил чаю.
Бежали минуты, складываясь в часы.
Кошенька все не являлась и не звонила.
В тревоге, поминутно поглядывая то на часы, то на телефон, Владимир Иванович мерил шагами квартиру.
Наконец телефон резко затрезвонил, и Владимир Иванович, переведя дыхание, взял трубку.
Звонил Чтожтакович с напоминанием о завтрашней бане.
Положив трубку, Владимир Иванович закурил и подверг себя строжайшему самоанализу.
Решил, что кругом не прав: давно не приносил Кошеньке цветов и не дарил подарков, сидел на людях как сыч…
Задремал беспокойно и вскоре уснул, во сне видел цветные кошмары – прямую трансляцию из Лужников, где сотоварищи по второму номеру бань Чтожтакович и Авов под музыку Спазмана выступали на льду с произвольной программой, при этом Авов, совершая двойной лутц, рапидно парил в клетчатых носках и глядел значительно, а Чтожтакович катался в мотоциклетной каске…
Пробудило Владимира Ивановича возвращение Кошеньки; в шубке и сапожках, в заснеженном платке она стояла возле его постели, глаза ее были полны слез. По привычке Владимир Иванович глянул на часы и сообразил, что опаздывает в баню. Кошенька опустилась на колени и прижалась мокрым лицом к щеке Владимира Ивановича, от нее пахло французскими духами и шампанским. Владимир Иванович ушел в баню.
Вернувшись, застал жену за вязанием, дом – в полном порядке, обед – на столе; тем не менее, прочитав газету и досмотрев по телевизору новости, перенес свою постель на кухонный диванчик.
Долго не мог уснуть.
Мысленно просчитал все “за” и “против”, наконец сам себе честно признался, что жить без Кошеньки не может, позвал:
– Кошенька!
Она явилась через минуту, бледно светясь в полумгле детскими плечиками, худенькая-худенькая; никого еще в своей жизни не любил Владимир Иванович с такою горькою нежностью…
Шли дни, миновали недели, истончая горечь, притупляя душевную боль, и вот уже снова Кошенька кружилась, напевая, в своем клетчатом пончо, разгадывала вместе с Владимиром Ивановичем кроссворды, снова они принимали друзей и заказывали в Доме кинематографиста мороженое с вареньем; сын Спазмана Вовик больше не подсаживался к ним за стол, он теперь ужинал в другом месте.
Сделал из всего произошедшего практические выводы и Владимир Иванович: перестал писать свои письма, вместо этого заключил в качестве автора договор на сценарий трехсерийного документального фильма и записался в очередь на “Жигули”.
Взял несколько дополнительных работ, в один из выплатных дней подарил Кошеньке золотую цепочку с Водолеем, себе купил шапку из рыжей лисы – ничем не хуже той, что обнаружил однажды на вешалке (Кошеньке, правда, шапка активно не понравилась, она сказала, что рыжая лиса не идет Владимиру Ивановичу, и стала носить шапку сама).
В командировках не пил, из поездок возвращался с сувенирами, загорелый, помолодевший.
Договорился с Авовым о подключении к “цепочке” с целью улучшения жилищных условий, тот твердо обещал помочь…
В результате же всего… Боже милосердный!