Глава 6
Где Кошенька?
В день возвращения в Москву Наталии Петровны, в час, когда скорый поезд “Таврия” миновал станцию Петушки, а Сляпа, подкачав правое переднее колесо “трешки”, втюхивал а пакет “Ранглер” с джинсовой попкой на картинке коробку французской косметики “Мажи” – утешительный приз для обманутой в ожиданиях Наталии Петровны, в этот самый день и час Владимир Иванович поднимался по трапу авиалайнера Ил-62, готового стартовать рейсом № 43 по маршруту Москва – Красноярск – Благовещенск.
Командировку подстроил Сковородов.
Владимир Иванович бродил по немноголюдным, глохнущим от буйной зелени улочкам
Благовещенска, смотрел через реку Зею на недружественный город Хай Хэ, издали контуром напоминающий погорелую российскую деревню: только печи с трубами на пожарище – то были давно остывшие мини-домны времен “большого скачка”; слушал в ресторане “Юбилейный” джаз-оркестр Арона Бардо, а поздними вечерами писал письма Наталии Петровне. И однажды чуть не уговорил себя отправить какое-нибудь на фирму грамзаписи. Но по здравом размышлении отказался от этой затеи: письмо было в стихах. – Стоит ли напоминать? Она забыла обо мне! – сказал сам себе Владимир Иванович. Увы, то была почти правда. Очень уж старался Сляпа замолить свои грехи, да и Сковородов не дремал.
Однако была у пониженного в чине Сковородова забота и поглавней, чем Сляпина женитьба: он лихорадочно искал и не мог найти, нападал на след и сбивался со следа, вычислял и ошибался, терялся в догадках и не мог понять – где Кошенька?!
Кошенька впервые обнаружилась в папке неразобранных донесений внештатников Организации по Департаменту предрасположенных душ (ДПД). Внимание Сковородова привлекла фотография: девочка-подросток в ситцевом платье сидит на самодельной скамье у садовой калитки, нога на ногу, правая – в тазу с водой, левая рука слегка опирается на скамью, рядом – кусок мыла, в правой руке полотенце, на лице, подставленном лучам вечернего солнца, блуждает улыбка. Забылась на солнышке; нога, забытая в тазу, забыла про воду, рука с полотенцем – про полотенце… Вот и все.
Но в ворохе моментальных фотографий, на первый взгляд куда более интересных и перспективных, внимание Сковородова почему-то остановила именно эта! Что привлекло внимание Сковородова? Пожалуй, улыбка. И Сковородов прочитал подколотое к фотографии донесение.
Сообщала по простоте завербованная внештатница – доктор Бовина из гинекологии 51-й горбольницы, тридцати двух лет, не замужем.
Знакомая по случайной прошлогодней компании (ФИО), восемнадцати лет, позвонила и пришла к ней домой на Малый Афанасьевский переулок, 1\2, квартира 43. Седьмой месяц беременности, протекает нормально. Умоляла сделать ей в домашних условиях криминальный аборт, в слезах каялась, что вовремя не прервала беременность иными средствами, хотела ребенка, теперь не видит возможности его воспитать, не чувствует себя готовой стать матерью, никого не любит, без определенных занятий. За операцию предложила небольшую сумму в свободно конвертируемой валюте – все, что у нее есть – и колечко со стразом.
Ни денег, ни кольца Бовина не взяла, пожалела бедняжку, вызвала искусственные роды, приняла живую девочку, вынесла в пеленке на балкон (снег, минус пять по Цельсию), девочка прожила около часа, пациентка за это время дважды приходила в сознание, улыбалась…
Сковородов подивился собственной интуиции – вот тебе и блуждающая улыбка! – и бросился на поиски дополнительных сведений.
Кое-что удалось установить по картотеке Департамента перлюстрации, Стол копий, кое-что – по другим столам и департаментам.
Обнаружилась переписка – начиная от позапрошлого года – с лицеистом из Ниццы по имени Филип, сыном средней руки курортных предпринимателей, совершившим тогда свою первую экскурсию в Сочи с делегацией детей города-побратима. Филипу было шестнадцать лет, Кошеньке – пятнадцать. Кошенька приехала в Сочи из Самары, где обучалась во французской спец и музыкальной школах; остановилась с теткой на квартире, была худенькая-худенькая, встретила Филипа на набережной, гордо отказалась от мятной жевачки, но помогла продать привозные журнальчики. На вырученные деньги детская делегация угостилась в “стекляшке” вином “Черные глаза”. Знакомство Кошеньки и Филипа продолжалось три дня. Прощаясь, молодые люди обменялись адресами.
* В Самаре Кошенька не пропускала ни одной театральной премьеры, ни одних гастролей,
выступление вокалиста А.Г. в летнем парке слушала, взобравшись на дерево, шила себе наряды, убежала с первомайской демонстрации с Ванечкой из девятого “Б” и целовалась с ним под столиком в пивбаре, повесила над кроватью фотографию Алена Делона, а открытку с Игорем Близским спрятала в шкатулку, вязала, никогда не мыла посуды и не вешала платья в шкаф, в подпольной дискотеке слушала Барри Уайта, писала письма Филипу, на октябрьские выпила в компании бутылку шампанского, целовалась в темноте с незнакомой девочкой, продала хрустальную вазочку, купила фирменные босоножки, убежала из дома, жила в мастерской художника-абстракциониста, воспитывала щенка курцхаара, в школу не ходила, была доставлена домой участковым уполномоченным, утешала маму, снялась в эпизоде местной телепередачи, влюбилась в Сысоева из театральной студии, обнималась над Волгой в парке почти по-настоящему, бросила музыкальную школу, однажды ночью по дороге из гостей села к частнику в “Волгу”, в лесу вырвалась, убежала, пришла домой в соседкином платье, с воспалением легких, болела, читала Вознесенского, получила аттестат с тремя тройками, получила открытку от Филипа, к его приезду рванула в Сочи с полузнакомой компанией, без копейки, встретила, влюбилась, обнималась в моторке, далеко от берега, совсем по-настоящему, подружилась с Вивьен, парижаночкой, худенькой-худенькой, жила у нее в номере в “Раковине”, любила Филипа, на денек дала свой паспорт Вивьен, та напилась чачи с грузинскими мальчиками, где-то извалялась до неузнаваемости, паспорт потеряла, за это подарила весь свой гардероб, французы уехали, приняла предложение Филипа
* пожениться, как только он окончит коллеж, осталась в Сочи без копейки (худенькая-худенькая, хар-рошенькая!), встретила ребят из Самары. Маркизе сдала платье, Зую – джинсы, Зуй денег не отдал, поехала в “Эшеры”, познакомилась с певицей Таней из Москвы и с гитаристом Сережей из Ленинграда (худенький-худенький, хар-рошенький!), поехала с ними в “Морскую”, вещи остались в “Раковине”, кое-что удалось забрать, каждый вечер в “Эшерах” пила шампанское, днем, пока ребята репетировали, отсыпалась у Сережи в номере, сезон в “Эшерах” кончился, жила с Сережей на квартире в Лоо, утрами кормила хлебом хозяйкиного ослика, поехали вместе в Ленинград знакомиться с родителями, те прямо влюбились, писала письма Филипу, сказала Сереже, что все кончено, уехала поездом в Москву к певице Тане, написала маме и осталась у Тани жить…
Все это Сковородову удалось установить достаточно быстро, и все это, как дополнительная информация к фотографии и донесению Бовиной, его безусловно устраивало. Таясь от себя самого, однажды он даже поздравил себя с мысленно со скорым производством в прежний чин. Собственно, для производства оставалось проделать совсем пустяковую работу – ко дню возвращения в Москву Владимира Ивановича найти Кошеньку!
Но тут-то и пришлось Сковородову помучиться.
Внештатница Бовина с той зимней ночи Кошеньку больше не видела. Певица Таня при первом же упоминании о Кошеньке захлопнула перед Сковородовым дверь своей квартиры.
Кошенькина мама лежала в Самаре в больнице, и лечащий врач запретил Сковородову беседовать с ней о Кошеньке.
Загранкомандировку в Ниццу Сковородову, разумеется, не подписали.
Бывший гитарист Сережа из Ленинграда после драки в “Астории” отбывал наказание по статье 206, часть 2.
Меж тем Владимир Иванович вот-вот должен был возвратиться из Благовещенска.
И тут замученный трезвостью Сковородов решил взять тайм-аут. Побрившись и выпендрившись в джинсовую пару, он отправился в Дом кинематографиста, чтобы там у знакомого официанта Адика выпить свои триста, пожевать шашлычку, краем уха послушать анекдотики, без всякой задней мысли поглядеть на девочек и вообще – отдохнуть от забот.
* Но едва расположившись за столиком, не сделав еще заказа, Сковородов вдруг аж прижмурился: две золотые каббалы на погонах парадного мундира среднего беса сверкнули перед его внутренним взором – прямо напротив, за столиком в углу, сидела Кошенька!