Ранняя лирика — Владимир Луговой

Ранняя лирика

Девочки в белом
Последний трамвай
Следы
Ноябрь
Север
В тумане
«Эта ночь – кочегар…»
«Облетели ясени…»
«Где лег холодною росой…»
«Небу необходимо…»
«Я приехал невовремя…»
Снегурочка
Простые стихи
О стихах
Сонет к Москве
Застольная геологов
Дачи. Повествование
Дачи. Монолог
Поэт
«Почему на полустанках маленьких…»
«Твои глаза как два больших испуга…»
«Я женщине звоню из автомата…»
«Взрослеют мальчики…»
Встреча
Прощание с Севером
«Быть добрым – есть такое право…»
Памятник основателю
Фигуристка
Поэма
Поэзия
Босоножки
Строфы
Наташа
Вышгород
В полночь на улице
Ровесникам века
Дюны
В Москве сегодня май
Трудные строфы
В открытую жизнь
По следу солдат
Точи оружие!
Горючее
В Быковском аэропорту
Батуми
Качели
«Дверь настежь…»
Художник
«Жизнь, та, что в нас…»
Зеленый дождь
Берегиня
Гимн полуночи
Моим товарищам
О скромности
«Наколки, наколки белые…»
Старое дерево
«Я вырастал среди окраин…»
Песня о песне
Ночной полет
«Я проехал Сибирью…»
Дворничиха на рассвете
Революции – 20!
Гроза из окна
Я должен сказать о них
Будь счастлив
Лицо Счастья
Ночной бронепоезд
Говори!
Концерт
Глухонемые
Первое стихотворение
Красная Пресня
«О, я запомнил все подробности…»
Горы
Не понимают гениев
«Карманьола»
Университет дружбы
Барабанщица
Музыка на Иртыше
Венера
2х2=5!
В парке
Вариация
«Кто создан дл неба…»
«Жила-была девочка в доме одном…»
Здравствуй, день!
След мамонта
Баллада о приемнике
Скульптор в бане
Подражание Александру Блоку
Москва предсъездовская
Скоморохи
Сердце
Последнее письмо
Знаю революцию живой!
Уходящим людям
«У губ, нарисованных броско…»
Октябрьские строфы
Окраины. Повествование
Окраины. Монолог
Бессмертны песни Революции
Съезду
Монолог
Высотный дом
Зал
Рука
Заводы
Фонтаны бьют
«Мне нужен человеческий каталог…»
«Седые сумерки с неяркими огнями…»
«Ты идти не хочешь под окна…»
Голуби
«Такая живая, ты руку мне вслед протянула…»
Девушка из северных рун
«Зима это? А может, не зима?..»
Иверия
Моя осень
Письмо
На улице
Дым
Блок
Утро
Октябрь
Стихи о запасном игроке
Конец лета
Фиолетовый ветер
Нет войне!
Письма
Куплеты на международные темы
В Батуми
«Шофера ждешь одна в кабине…»
Ветер
Весна
Спутник

Девочки в белом

Девочки в белом

на этом балу

Словно царевны из сказки

в бору.

Медленно, медленно

сказка рассказывается,

Музыка и косы

складно раскачиваются,

И что ни слово в сказке,

то тайна…

Девочки в белом

танцуют танго…

Светает за окнами

давно потухшими,

И только в школе

все окна светятся.

Девочки в белом

выходят, потупившись,

Выходят

и вздрагивают

от свежести.

Капли с деревьев

им на плечи скатываются.

Ах, зачем так скоро

сказки сказываются!

Ах, еще скорее

дело делается!

Девочки уходят,

за руки держатся,

И удаляются

их белые платья,

И превращаются

в белые пятна.

Белые платья –

плечи открытые,

Белые пятна –

края неоткрытые…

Последний трамвай

Полночь уже. В твоем доме уснули все лифты.

В гулком подъезде звучат каблучки твои долго.

Под фонарями качаются длинные тени.

Я возвращаюсь домой на последнем трамвае.

Дождь начинается тихий, светла его песня.

На запотевшем стекле я рисую твой профиль.

Мелочь о кассу стучит, и вовсю поливают

Мокрый асфальт под дождем поливные машины.

Мне хорошо оттого, что на свете есть город,

И оттого, что есть улица в городе этом,

И оттого, что есть дом, где уснули все лифты,

И оттого, что еще ты не спишь в этом доме.

Дождь перестал, я один в опустевшем вагоне.

Песенку эту вполголоса я напеваю.

Жалко, что я не поэт – получилось не в рифму,

Ты уж прости меня! Вот и моя остановка…

Следы

Снег темнеет. Снег сдается. Оседает снег.

Четкий-четкий остается на дорожке след.

За ночь снова побелеет,

Станет как зимой.

И к утру заледенеет

След вчерашний мой.

Вся дорожка – ледяная.

Не иду – скольжу.

Если я свой след узнаю,

Вот что я скажу:

«Ночью тихой, ночью лунной,

Хоронясь от всех,

Видно, здесь прошел чугунный

Теплый человек!

Ступит шаг – и лед подтает,

Только и всего!

Кто же мог на льду оставить

След, кроме него?»

Вновь на стекла сыплет солнце

Талые кружки,

Разбиваются о сосны

Липкие снежки…

И сегодня ночь настанет,

Так же, как вчера.

Только ночью тоже тает,

Тает до утра. С каждым утром прибывает

Солнца и воды!

И уже не замерзают

По ночам следы.

Ноябрь

Можно ли принять его за толщу,

Неподвижный воздух в ноябре,

Если, отшлифован и заточен,

Он стоит как будто на ребре?

Как всегда, сначала неудобно

За ботинки, стелящие след,

Как всегда, сначала неутоптан

По сырой погоде ставший снег.

Отморозив пальцы мелким бедам,

Приподняв тяжелый воротник,

Ходят люди – черные на белом –

Ходят буквы пишущихся книг.

Север

Движенья гор наложены полого

На палевость короткого денька…

И сразу ночь. И череда сполохов

Неправильно и вычурно дика.

И сразу ночь, ее холодный бархат,

Чьи складки недвижимо тяжелы,

И холод замедляет пальцы Баха,

Берущие аккорды тишины.

Ночного неба холод сводит своды,

По склонам гор – скелеты целых вех,

И в небе пересчитывает звезды

Шагающий по вехам человек.

В тумане

Откуда он, откуда

Течет, влажня листву?

В тумане вся округа:

Он в поле, он в лесу,

В селе между домами,

Как полая вода…

Плывут, плывут в тумане

Деревья и дома.

О белое теченье,

Я у тебя в плену,

Скажи, к кому, зачем я,

Куда, скажи, плыву?!

«Эта ночь – кочегар…»

Эта ночь – кочегар,

и покои купе

над качаньем рессор,

семафор –

кочерга.

…О глухие ограды,

худой до прозрачности,

до синевы,

и глаза воспаленно косящие,

до утра

барабанил костяшками сонных кистей,

сам себя

до костей,

до печенок слезами пробрав…

Ревматизм?

Костоправ?

До утра

в пиджачишке поношенном, ржавом,

Жан Вальжан,

или Жаворонок,

или Жавер.

Только сыщики,

нищие

да каторжане

(в темных полосах шпал –

как халат арестантский – пути,

тупики и вокзал).

О последние рейсы!

Вот словно

волосы Листа – свои.

И ладонью плечо обхватив,

Эта ночь – надвигающийся локомотив.

«Облетели ясени…»

Облетели ясени,
улетели ястребы,
крыльями-серпами
небеса кроя.
Будет ночь ненастная…
Соберемся наскоро,
полетим за августом
в дальние края!
Полетим за птицами,
тихими,
печальными,
городу махнувшими
парой рыжих крыл,
над рекой холодною,
над косой песчаною
полетим за августом,
за июлем —
в Крым…
От осин и осени
улетим
за стаями —
Будут штормы южные,
теплые ветра…
Только ночь ненастная
все шумит
за ставнями,
Спи, усни,
Рябинушка,
полетим,

пора…

«Где лег холодною росой…»

***
И. М.

Где лег холодною росой туман на тальники,
по следу девочки босой пошел я вдоль реки.

Я шел, кустарники дразня, в кустах плечами дрог
и слушал пение дрозда, насвистывал, как дрозд.

Склоняли венчики цветы над листьями купав…
Я потерял ее следы среди зеленых трав.

Среди рябин, среди осин я потерял следы
и вот опять стою один у голубой воды.

И вновь печаль моя бела, как вечер над косой…
Где та, что некогда была той девочкой босой?

Она придет сюда, придет — да не она придет!
Она прильнет ко мне, прильнет — да не она прильнет!..

Где лег холодною росой туман на тальники,
по следу девочки босой пошел я вдоль реки.

10. «Небу необходимо…»
***
Небу необходимо,
чтоб на него смотрели,
чтобы хоть изредка
на него обращали внимание
все.
И когда ливень,
ливень
раскачивает голубые качели,
небо опускается
на асфальтированное шоссе.

О, к небу, к небу
тянутся полосы неба,
лежащие на земле…
О, к небу, к небу
мчат грузовики, разбрызгивая лужи!
О, к небу, к небу
не спеша
по обочине
движутся гуси!

…Я поворачиваю ворот колодца
и достаю студеное ведро.
Конец сентября.
В ведре плавают листья ясеня —
желтые с зеленинкой
и зеленые с желтизной…

О, радуги неба,
лежащего на земле!
О, бензиновые разводы!

…Как мне быть,
если в мире есть женщина,
и у нее половина лица — небо?..

«Я приехал невовремя…»

***

Я приехал невовремя. Женщина плакала.

Было очень неубрано, слишком светло,

И какая-то веточка жалобно плавала

В мутной вазе, застигнутой без цветов.

Говорила запутанно, будто напуганно,

Неестественно плавно, неестественно резко –

То просила простить, что она не напудрена,

То просила присесть в неудобное кресло…

Было все непривычное и непонятное –

Что приехал некстати, что зачем-то звала,

И небрежность прически, и платье помятое,

И ее ожиданье чьего-то звонка.

Я уйду, мне уютной покажется осень,

Тишиною подкованный звон мостовых,

Я войду в переулок, где стены без окон,

Где уж слишком веселый фонарь-массовик.

Но откуда-то знает взволнованный город

И немой темноты безутешный прилив:

Где-то женщина плачет. И прячется горе

В головах непричесанных, сгорбленных лип.

Снегурочка

Бело на улицах, бело,

Прохожие зевают.

Меня зачем-то на бюро

Сегодня вызывают.

Умывшись, в утреннюю рань

Я выхожу по лестнице.

Мои дела, я знаю, дрянь:

Я пропускаю лекции.

Меня таскали на партком,

Был разговор огромный…

Ах, кто-то машет мне платком

С балкончика на Бронной!

Ах, у меня знакомых нет

В той комнате проветренной!

Привет, Снегурочка, привет!

Снегурочка, привет тебе!

Я тут, Снегурочка, я тут!

Не уходи с балкона!

…А вот из булочной несут

Горячие батоны,

А вот гремят грузовики

Порожним первым рейсом!

А вот трамваи завели

Перегонки по рельсам!

И мне плевать на институт,

На все его законы!!

Я тут, Снегурочка, я тут!

Не уходи с балкона!

Простые стихи

Всего три дня, всего три дня,

Как этот зонтик у меня.

Я зонтик твой в руках держу

И долго я в окно гляжу.

Там, за окном, — сентябрь и дождь.

Как ты без зонтика живешь?

Быть может, новый, дорогой

Купила ты себе другой

И не вернешься никогда

За этим зонтиком сюда?

Я зонтик твой в руках держу,

И долго я в окно гляжу.

Там, за окном, — сентябрь и дождь.

Быть может, все же ты придешь?

О стихах

Сколько снежинок –

Столько стихов о снеге.

Сколько дождинок –

Столько стихов о дожде.

Сколько людей –

Столько тысяч стихов о людях.

…о как мало стихов

О снеге,

О дожде

И о людях!..

Сонет к Москве

Какой бы жизнь ни наделила долей,

Какого б ни готовила конца,

Июльских ливней – голубых ладоней –

Не удаляй от моего лица!

И как гроза, что задевает краем,

Клянусь, в каком бы ни был я краю,

Кленовый дух бульваров и окраин

В любую песнь протянется мою.

Но, обитатель дома на углу,

Где детский сад и магазин одежды,

Москва, когда умру или уйду,

Заполони той женщины надежды!

…не плачет пусть и, синий плащ надевши,

Глотая слез, в твою не канет мглу…

Застольная геологов

(из «Кольской тетради» 1957 ‒ 1958 гг.)

Пусть месяц, трезвостью нас дразня, над нами смеется вдоволь ‒
Я старый тост подниму, друзья: за Поперек и Вдоль!

Никто из нас не копил, не берег, не стаскивал хлама в дом —
Друг друга знаем мы поперек и знаем друг друга вдоль,

Одни и те же у нас пути, но только с разницей той,
что всю страну мы должны пройти и поперек, и вдоль.

Мальчишкой один, как на фронт, удрал, отпусков с тех пор не берет —
сто раз он вдоль прошагал Урал и тысячу ‒ поперек.

Другой собирался, шел на перрон, один, без любимой, в дождь,
и думал: в жизни все поперек! Но рельсы лежали ‒ вдоль…

А третий полжизни искал руду, нашел он ее седой ‒
и тут же забыл, как рычал: «Найду!» — и крыл поперек и вдоль!

…Мы завтра снова скажем: «Пока» ‒ и ступим через порог,
по нам жара будет вдоль стекать, пурга ‒ стегать поперек.

Под звездами спать — священный наш долг, под солнцем ‒ идти вперед,
пока существует на свете Вдоль и в мире есть Поперек!

Ведь там, где в небе зарева домен, где гравий новых дорог ‒

друзья, там наше бывшее Вдоль и бывшее Поперек…

Не станем же тратить времени зря. У кого там бокал пустой?
До дна ‒ и вдребезги! Выпьем, друзья, за Поперек и Вдоль!

1958

Дачи

Повествование

Вечерами брожу по улицам,

Удлиняющимся, как тени.

Желанья

Становятся неуловимыми,

Словно запахи.

Очерчивается вечер

Контурами дачных растений.

Розовой мускулатурой

Играет небо

На Западе.

Откроется калитка –

Откроется

И захлопнется –

Слуха коснутся

Торопящиеся по шлаку шаги.

Меня остановит за руку

Будущая поклонница,

Покажет на пруд глазами.

На пруду разойдутся круги.

…Можно и не спешить.

И уходить не хочется.

А круги все расходятся и расходятся

На пруду…

Но остается уверенность,

Что все это

Не может не кончиться:

Только подняться и выдохнуть:

‒ Ну, я пойду.

Бесшумно и быстро

Наполняю какие-то улицы.

До неба их наливаю,

Как будто я сам – темнота.

Движется

Моя взволнованная фигурка,

Сутулится

И повторяет фразу:

‒ Не нужно было тогда!

Не нужно было любить?

Так что же?

Была работа!

Приходили вагоны

С гравием и песком,

Жара шаталась,

пьяная

от нашего пота, –

нужно было работать,

не думая ни о ком!

Накалялась и трескалась

Деревянная ручка лопаты,

Шли по ладоням

Ожогов

Водянистые пузыри…

Теперь мне кажется,

Что это было когда-то,

А когда-то казалось,

Что это не останется позади…

Захватывало зрителей

Первое действие пьесы.

Декорации проплывали

В море солнца

И в моих глазах.

Переламывались

Портальных кранов отвесы,

Багровые корпуса

Сдвигались

Вбок и назад!

Кто виноват,

Что не там же

И не на даче –

В одной московской квартире

Второе действие шло?

В уголке на диване

Читала книжку Наташа.

С мест ничего не сдвигалось

И на глазах не росло.

А меня окружала

Шумов и событий масса:

Фигуры людей спешащих,

Резкие голоса –

Яростно распахивалась

Дверца кабины МАЗа,

И возникали шофера

Матерящиеся глаза!

В полировке стола

Неправильно отражались лица.

Растягивалась беседа.

Нельзя было придумать ровней.

И надо же было на пол

Наташиным словам пролиться:

‒ Теперь он работает грузчиком

За восемьдесят рублей.

Я выходил

Из-под струек тепловатого душа,

Свежий,

Начавший верить,

Обрадованный водой…

Снова

Шагал к Наташе.

Спотыкался

О равнодушье –

Падал!

Подымался,

Отряхивался

И уходил

Домой.

Ну а теперь

Прости меня,

Маленькая стройная дачница

С серыми глазами,

Распахнутыми

Словно от удивленья.

В несчастье своем ты счастлива,

Милая неудачница!

До неба растет бессонница,

До неба

Растут деревья…

Еще ты узнаешь ночи,

Где за руки тени держатся,

А все-таки мне интересно,

Когда и в каком году

Подыщешь ты оправдание

Одной бессмысленной дерзости

Поднявшегося

И сказавшего тихо:

‒ Ну, я пойду…

Монолог

Как день погожий, сын гостит в дому.

Худой молвы не доносили толки,

Он редкий гость, и только потому

Об этом люди говорят в поселке.

Своих взрослее выглядит он лет,

И разговор идет того касаясь местный,

Что, мол, поэт не очень он известный,

Но все-таки известно, что поэт…

Ах, детство!

Да неужто это я

Бреду один к тебе на поклоненье

И стороной миную поколенье,

Вникающее в сущность бытия?..

Здесь царство дач.

Зеленые дома,

Пыхтя перинами, позвякивая скарбом,

Трубою самоварною дымя,

Кварталами, подобными эскадрам,

Вплывают в сумерки.

Цветет сирень,

К траве дремучей клонятся заборы,

И не иные – прежние заботы

У облысевших глав семей…

Шурша по гравию, бреду куда-то я

Среди лиловых сумеречных пятен,

И миру этому, что так мне непонятен,

Сегодня, уж конечно, не судья!

Все позабыл, что я на свете знал –

Так эти сумерки обманчивы и мглисты,

И, объезжая медленно квартал,

Всю ночь кружатся велосипедисты.

И оттого я, может быть, тужу,

Касаясь веток смуглыми руками,

Что в жизни я

Такими же кругами

Вокруг чего-то главного

Хожу…

Я воду пил и думал, что вино –

Так простодушно я на удочку ловился!

А здесь жила смешная девочка Лариса,

Она здесь не живет давным-давно…

Ах как роса летела с листьев, холодна!

Как в броши с ландышами кофточка кололась!..

Вот дом ее.

А вот и тот колодец —

Со звездами на дне

Глухая глубина.

И вдруг – походка детская легка,

Калитка хлопнула, как бы отчаясь –

И между звездами

В колодце закачались

Уж не одно, а два лица!

Влюбленность детская, я пред тобою чист.

Влюбленность детская, с тобой мне одиноко.

Мою любовь

Так далеко-далёко

Зеленый поезд мчит…

Но если и придет она сюда,

То я знакомить вас не стану,

Одну оберегая от суда,

Другую – от обмана.

И знаю я, пусть нынче клятв не счесть,

Но в свой черед одна из вас меня забудет –

Что из того?

Пусть будет все как будет

И остается так, как есть.

Пускай, как восемь дней и восемь лет назад,

Приходят с опозданьем электрички,

И над платформой лица озаряют спички,

И тоненькие дачницы спешат…

И так же пусть, как восемь лет тому,

Своим ключом я отомкну калитку,

Пусть сад роняет яблоки в траву

И мама ставит молоко на плитку…

Иному миру я принадлежу,

Но в этом так сирень тревожна и росиста!

И как-никак, но тоже он – Россия…

И долго я без сна лежу.

Поэт

Сырые улицы покаты,

На стенах – пестрые плакаты,

Неторопливо и под ручку

Гуляют школьницы-подружки.

А мимо – тоже мне потеря! –

Бегут мальчишки без портфелей,

Не оборачиваясь, мимо!

‒ Не замечают, ах как мило! –

Я притворяюсь, что мечтаю,

А все на свете замечаю,

И то, что, шапкою поникший,

Идет по улице парнишка…

Он ученик шестого класса,

И у него на пальце клякса.

Идет он грустный и понурый –

Его знакомая с подругой,

И нечего ни в чем ей клясться,

Она ведь из седьмого класса!

Стоит он долго на подъезде,

И он вздыхает не по-детски,

И, четвертью не озабочен,

Он математику забросил.

Но дома он за сто садится –

Должно окно его светиться!

И это значит, у подъезда

Я видел нового поэта!

«Почему на полустанках маленьких…»

***

Почему на полустанках маленьких,

От минутной смелости робки,

На свои в обмен смешные мальчики

Спичечные просят коробки?

Как они их держат! Как колеблются,

Дать ли «ТУ» за «Семилетний план»!

Потому что, кажется, в коллекции

Есть один похожий экземпляр!

Что им в этикетках этих спичечных?

Их толкают, ведрами гремя,

Женщины, в момент проезжим сбывшие

Весь запас соленого гриба.

‒ Яблочки моченые – пожалуйста! –

‒ Ой, возьми бруснику, золотой! –

Окружают рьяные пижамники

«Пиво – воды» синенький лоток.

Кипяток несут в бутылках девушки,

Пьют матросы местное ситро…

На меня глядит пацан зардевшийся

Удивленно, умно и светло.

Я ему даю коробку старую

С ледоколом атомным на ней.

«Может быть, вы адрес мне оставите?» ‒

Сам пугаясь смелости своей.

Я пишу разборчиво свой адрес.

«Ты скорее, парень, ‒ я прошу. ‒

Если хочешь, я почтовых марок

Из Москвы конверт тебе пришлю».

Позади остался полустанок,

Спит майор и морщится во сне.

Я курю в купе своем устало,

Думаю об этом пацане.

Где-то строят сложные приборы,

Спутники стартуют в пустоту,

Где-то разбиваются прибои

О камней прибрежных простоту –

И, стоянкам радуясь коротким

Поездов на дальнем их пути,

Мальчики по спичечным коробкам

В ногу с веком учатся идти.

«Твои глаза как два больших испуга…»

***

Твои глаза как два больших испуга.

лил дождь.

Я помню пристально и скупо

Твою фигурку около ворот

И в мостовых – дома наоборот –

И все, и все, и все – наоборот,

И хлещет ливень от твоих ворот,

И колет гром огромные дрова,

и никогда, ни по какой прямой

мне не дойти до твоего двора…

и дождь шумит, как будто он – прибой…

когда тебя я за руки беру,

мне кажется – не ты ко мне идешь,

мне кажется – сквозь тот же летний дождь –

сквозь гром и воду –

я к тебе бегу!

Любимая,

Мне – век не добежать…

Но дай мне бог великое искусство –

Твои глаза,

Как два больших испуга,

В своих глазах

Навеки удержать.

«Я женщине звоню из автомата…»

***

Белле Ахмадулиной

Я женщине звоню из автомата.

Она мне всё, и мне она – никто,

Она лицом степная атаманша,

Она из дома, кутаясь в манто,

Идет к такси – и след ее запутан.

На площадях заснеженных светло.

Летит машина, смотрит умный пудель

Сквозь ветровое толстое стекло,

В машине счетчик щелкает негромко,

Часы как будто медленней пошли –

Им некуда спешить. Ах, милый Ромка,

Ты чем-нибудь ее развесели!

Будь нежным с ней, попробуй дать ей лапу,

Мешай плохое часто поминать.

Она поймет твою собачью ласку,

Ей все дано на свете понимать.

Ах, милый Ромка! Замкнуто и бедно

Я говорил с хозяйкою твоей.

Пообещав: «Я завтра буду, Белла», —

По месяцу не виделся я с ней.

Но стоило ль, Ромка, обольщаться?

Ведь мне была уверенность дана,

Что все мои слова и обещанья

Назавтра забывала и она!

Летит машина, скоро остановка.

С ней разговор водитель заведет,

Она сойдет легко и осторожно

И в переулок тихий завернет.

Спит чей-то сын на воздухе в коляске –

Она поправит сбившуюся шаль,

И мальчику в ушанке на салазки

Привяжет незаметно синий шар.

Здесь муж ее живет. Он с ней не дружен,

Но мне он друг, и дело не мое,

Что, может быть, зачем-то он ей нужен.

Он ей поможет снять в сенях манто,

Он разговор начнет случайной шуткой,

Я вижу: угловатый и живой,

Проходит он с ее печальной шубкой

По комнате походной, нежилой…

он как со всеми – с ней такой же странный,

Он как со всеми – в чем-то скрытен с ней.

Простительно ему – он тоже странник,

И все ж ему в одном прощенья нет.

О, пусть отныне будет мне священно

Все то, что для себя он не сберег:

Ее волос вечернее свеченье,

Качание чеканное серёг,

И не шофер – шатер и оттоманка

Пусть ждут ее в полуночной степи –

О будь собой, степная атаманша,

О, так живи, как все твои стихи!

«Взрослеют мальчики…»

***

Взрослеют мальчики…

И трудностей пора

совсем иных – не тех, что были раньше,

У старящихся ныне поколений –

Им правила диктует и права.

Что ж, это ведь нелегкая задача –

Хозяйничать впервые за полвека

Двадцатилетьем, прожитым тобой!

Мне приходилось спрашивать у старших,

Бывало ль им по девятнадцать лет,

И им вздыхать случалось мне в ответ

И объяснять, что ранняя их юность

Лишь зрелости еще не наступившей

Тождественна моей, что две войны

И двадцать лет, гудящих проводами

Меж двух столпов истории страны,

Едва дождавшись их двадцатилетья,

А иногда и раньше, много раньше

Тридцатилетний им вручали возраст

И ставили в ответ перед собой

Как взрослых, как единственных хозяев,

За всё, что на Земле происходило

И будет на Земле происходить!

Встреча

Равновеликие сойдутся времена,

Наляжет год на год, на букву – буква,

Из двух веков – как к поцелую губы –

Сведет мосты шумливая Нева.

И мы взойдем. И видим: там взошли,

Они идут, мы их уже узнали:

Вот Короленко, вот друзья его, а те

Нам не знакомы, но они нам братья –

У них в глазах пылает жар проклятья

Тому, что слишком зажилось,

Что мерзостно, в чем духа нет в помине.

Смешались, нас почти не различить:

Ведь и у нас такие же глаза,

Хоть, может быть, чуть-чуть тусклее –

Их охладили годы забытья,

Несбывшихся надежд сквозь них летели ветры,

И стали тверже складки наших губ.

Да, это правда: мы уже не те.

Смешались, обнимаем братья – братьев,

Целуемся. Вдруг кто-то отдалился

И ненароком, может, произнес,

Случайно или в страстном разговоре,

Но очень внятно произнес «Россия…»-

И все глаза к нему обращены,

Все – одинаковы, все стали вдруг равны

Пространством, временем и верностью свободе.

И складки губ сложились так похоже,

Чтоб это слово повторить.

Прощание с Севером

«В горах мое сердце…» (Роберт Бёрнс)

В последний раз, холодный Кольский край,

Молюсь богам озер твоих и сопок,

Под кроны твоих сосен невысоких

Вхожу с благоговением, как в храм.

Пора мне жить, пора мне рисковать,

Прощайте, узловатые березы…

Рука сама за карандаш берется,

Чтобы на память вас зарисовать…

О, что бумага жалкая моя,

Как мне и вам, ей не избегнуть тленья.

Но у людей вторая есть и третья –

Две памяти еще. В них верю я.

И не забудет, верно, никогда,

Березы, вас поспешный мой рассудок,

И в нем остался резкий ваш рисунок

На долгие-предолгие года.

Припомнит сердце скорбный ваш излом,

Когда ему так холодно придется,

Как вам. Спасибо, Кольская природа,

Я выстою, как ты, в борьбе со злом!

Спасибо, немудреный здешний мир,

За близорукость низенького солнца,

За то, что сосны вспыхивают, словно

Охваченные пламенем на миг,

Тебе я низко кланяюсь за то,

Что склоны твоих сопок то пологи,

То так круты; за яркие сполохи –

За всё, что мною у тебя взято!

В последний раз, холодный Кольский край,

Молюсь богам озер твоих и сопок,

Под кроны твоих сосен невысоких

Вхожу с благоговением, как в храм.

«Быть добрым – есть такое право…»

***

Быть добрым – есть такое право,

Такой обязанности нет,

Чтобы налево и направо

Дарить любовью белый свет.

Я пил коньяк в кругу румяных,

Улыбчивых из-под очков,

Таких растроганных и пьяных,

До слез добрейших добрячков!

В изнеможенье бросив ножик,

Уже наевшись до бровей,

Душа компании – киношник

Советовал мне быть добрей.

Добрей к другим, к себе терпимей!

Он горячился, он потел…

Пустырь, охваченный крапивой,

Я рассказать ему хотел.

Да, был пустырь, а ту крапиву,

Голодные, в полубреду,

Не разгибаясь, торопливо

Два пленных рвали на бурду.

Их было двое, тощих фрицев,

Послевоенные зэка

Просить не пробовали, в лицах

Читая всё издалека.

Огромноглазо и сопливо

Я наблюдал, разинув рот,

Как рвут крапиву, и крапива

При этом, кажется, не жжет!

Вот это да! На фрицев глядя,

Реши проверить – жжет, волдырь!

Но тут соседка тетя Галя

Со свертком вышла на пустырь.

Она на пленных не взглянула,

Но только глаз не отвела.

Она им сверток протянула.

И отвернулась. И пошла.

Обескуражено и мутно

Смотрели пленные в кулек.

Я знал: у ней убили мужа,

А сын пришел. Пришел. Без ног.

Но шла она светло и прямо,

И было выстрадано ей

На доброту святое право

Всем горем, ненавистью всей…

Есть путь утоптанный, удобный.

Кто хочет знать, тот знает пусть:

Он добренький, а он не добрый,

Избравший торный этот путь.

И я почту первейшим долгом

Ни на мгновенье не забыть:

Чтоб добрым быть – нельзя быть добрым,

Быть добрым – значит им не быть.

Памятник основателю

Другу

Я ненавижу статуй конность,

Надменность бронзовую их.

Великим, право, что за корысть

Не на своих стоять двоих?!

Но быть великой хочет ложность,

И вот, тщеславье не смиряя,

То ль под себя подводит лошадь,

То ль под отсутствие себя…

Хвала тебе, лошажья сила!

В удобном бронзовом седле

Кого лишь ты не возносила,

Нет, выносила на себе!

Что Николаев, Александров,

Что прочих Павлов и Петров

Пронес табун коней усталых

С натужным цоканьем подков!

А кто остался? Всадник медный?

Тот час пускай благодарит,

Когда монетой неразменной

Он стал, поэтом перелит.

Да шишкою на месте ровном,

На черный поднят пьедестал,

Князь Долгорукий над народом

Стоит, как некогда стоял.

Какой он, к черту, основатель!

А где, скажите, тот холоп,

Что первый сруб проконопатил

И безымянным лег во гроб?

Был бородат он, точно леший,

В себе уверен был вполне.

Москву закладывал он пеший,

а не гарцуя на коне.

Он деревянный кремль построил,

а правнук – каменный сложил.

Он не был бронзы удостоен,

Ее он только… заслужил.

И справедливость, верю, в этом,

Пускай слова ее резки:

Да – монументам человекам,

Нет – лошадям плюс седоки!

Фигуристка

По самой сутолоке

по Самотечной

проходит девушка

походкой точной

и сквозь весеннюю

погоду сутолочную

свою спортивную

проносит сумочку.

У этой девушки

глаза как лед.

С улыбкой деланной

она идет

и только в сумочке ее ‒ пока ‒

мерцают сумеречно

два конька.

Все выше небо,

теплей становится,

лишь перед нею

весна сторонится.

Теплом искусанный

сдается лед ‒

на лед искусственный

она идет!

И, тронув мускулы

и тронув веки,

в лицо ей музыка

летит как ветер,

и ‒ словно дышится,

и ‒ как полет!

Она не движется ‒

она поет!

Подумать только,

как это ‒ сразу….

Как это тонко!

Как это странно!

На льду танцуя,

она оттаивает

и всю такую

себя отстаивает!

(Физкультура и спорт. 1960. № 8. С. 35)

Поэма

Пророчества расставлены по эрам,

Ветрами вымыта литая бронза дел.

И вот по улице несет листки поэмы,

И вот идет пора решить ее удел.

Продуты переулков каменные трубы,

Ждут люди на углах, подняв воротники.

Они должны решить. Им холодно и трудно,

Их брови на глаза надвинуто низки.

О, вот ее слова, она еще не спета,

Она еще в плену у черных строк и строф,

Но все ее слова из радужного спектра,

И каждый слог на цвет невыдуман и строг.

Подвижно и легко смещен ее рисунок,

Размашисты мазки, и легкость форм смела,

Дома ее – сердца, и, распахнув рассудок,

Тяжелые цвета собой она смела.

О, вот она летит, порою против ветра,

Но самый ветер – суть одна ее глава,

И – люди на углах, и на ладонях – вера,

И – на поэму – вверх – открытые глаза!

Поэзия

Они лежат, несверстанные версты…

Но разве дело только лишь в верстах!

И возгласы, чьей воле воздан воздух,

Берутся матерьялом на верстак,

И, рукава засучивая, сутки

Укладывают жизненный уклад,

И все тревожней делаются стуки

В поэзию, как в область неуплат.

И кажется, стихи живут недолго

И осторожно делают шаги,

И, видно, от неотданного долга

Их контуры неточны и шатки.

Но я далек от зависти провидцам,

Чья твердая уверенность стоит

На прошлом поэтических провинций

И будущем технических столиц.

Еще лежат несверстанные версты,

Но разве дело только лишь в верстах?

Полет ракет, чьей воле воздан воздух,

Берется матерьялом на верстак.

Босоножки

Приходится – и уезжаешь

Куда-то: летом – на Север,

Весной – на восток куда-то,

Куда-то зимой – на юг…

Можно за это время

Забыть телефонный номер.

Приехав, можно в блокноте

Его обнаружить вдруг.

Можно, вернувшись с севера,

Позвонить хорошим знакомым,

О встрече с другом условиться,

Сказать, что ужасно рад,

Крепко сцепиться ладонями

Прямо на пороге дома

И удивленно поздравить,

Услышав,

Что друг женат…

Рассказать об оленях,

О пургах и о морошке,

Трубку разжечь привычно

И прочитать стихи…

Но вдруг я вижу

В прихожей знакомые босоножки –

И мне почему-то кажется,

Что все это пустяки.

Становится очень грустно

Из-за пары стоптанных туфель,

Которые больше не носят

Ни осенью, ни весной.

Я делаюсь молчаливым,

Я ломаю в кармане грифель.

Я знаю, что босоножки

Сносились в ногу со мной.

В теплых северных пимах

Я ходил по горным дорожкам,

А если дорожек не было –

Прокладывал сам пути.

Как же я не подумал,

Что счастье – оно в босоножках,

Что оно не может подолгу

Рядом со мной идти?

Строфы

Разноголосье уличных работ,

Проливом ливня свергнутое вёдро

И – поверху небесного развода —

На мостовой – бензиновый развод.

В такие дни на гофрировку шин

Навертывалась дождевая смазка

И, через борт соскакивая с МАЗа,

Я шлепался подошвами о ширь

Проспекта юго-западной Москвы,

Где в суете готовящейся сцены

Достраивались начатые стены

И надо рвами реяли мостки.

Я без труда вживался в этот труд,

Мне нравилось, работая у крана,

Через плечо поглядывать украдкой,

Как к дому проторяют тропы труб.

Как, накаляясь, в кузове кипит

И небо наполняет пыльной пеной

То розовый, то раскаленно-белый

Бушующий и пышущий кирпич.

А на ветру рябило вразнобой

От руготни прорабов и монтеров,

И рвение забористых моторов

Росло вперегонки между собой.

Такое лето, предложив простор

Для четкого деленья каждых суток

На трудный день и нерабочий сумрак,

Меж этих двух затеивало спор,

И ночь макала перистый просвет

В свои тяжеловесные чернила,

И вновь его старательно чинила,

Вымеривая вымерший проспект,

Где из зарытой свежести зари

Ночную влагу впитывали клубни

и где клубили тлеющие клумбы

душистый дым метьоловой* золы.

*Оранжевой

Наташа

Я тобой называл

Борождение брошенных весел –

Это звезды тонули,

Всплывая морскими со дна.

Я давал твое имя

Многоцветной размытости весен –

Ты по свету ходила,

Не зная об этом сама.

Я придумывал дождь,

Делал ветер сырым и промозглым,

Загибал переулки,

Как по пальцам считая по ним,

И на самом последнем,

На самом прямом и приморском

Я придумывал зонтик ‒

И ты укрывалась под ним.

Если имя твое

Мне казалось порой позабытым,

Если мне приходилось

Другие назвать имена –

Эта правда была

Неизвестным тебе полубытом,

И, тебя заменяя,

Меняла она и меня.

Вышгород

Меня годы не вышколят,

Лишь нарежут морщин.

Прихожу я на Вышгород.

Мы с ним вместе молчим.

Неулыбчивый некто,

Хмуря улиц гранит,

Он у самого неба.

Его небо хранит.

Средь себя переживших

Темных кровель и кирх

Я нелеп в моих джинсах,

В мокасинах моих.

Но и все же я наспех

В этом царстве торцов

Забываю о распрях

Сыновей и отцов,

Прячу в каменных ядрах

Без особых причин

Сотни бед моих явных

И тайных кручин…

В сердце холод – не холод,

А тот холодок,

Будто небо уходит

У меня из-под ног –

И уносит касательная,

Как ракета, – в века –

Современность,

Как Сааремаа, –

Далека и близка!

В полночь на улице

В полночь наша улица небом полна,

Вымытым асфальтом отражая звезды.

Ветер, пробуждаясь от чуткого сна,

Трогает руками воздух…

В небо смотрит юноша, в небе над ним

Искрой голубою ярко светит Вега…

Сколько окон в доме – из них за одним

Девушка, чье имя Вера.

Может быть, не спит она, может, и спит,

Девушка знакомая, чье имя Вера…

Юноша, мечтая, на небо летит,

Чтоб достать ей Вегу с неба.

Ничего, что может пока лишь в мечтах

Самых дальних звезд достигнуть он к рассвету –

Будет ему проще в знакомых местах

Провести свою ракету!

В полночь наша улица небом полна,

Вымытым асфальтом отражая звезды.

Ветер, пробуждаясь от чуткого сна,

Трогает руками воздух.

Ровесникам века

Хорошо бы нам вместе

В каком-нибудь доме собраться.

Но найдем ли мы дом,

Чтоб достаточно был он просторен?

Мы подобного дома

Не отыщем из тысяч, собратья,

Для такого собранья

Еще не один не построен.

Мы по городу ходим,

Не знаем, куда нам деваться,

Нам исполнится двадцать –

Уже мы ровесники века,

Где устроено все,

Чтобы в руки не сразу даваться,

Где совсем не на всех

Поворотах поставлена веха.

И поэтому сызнова

Нас созывают вокзалы,

И от поезда в город

Бредут фонари по перрону,

И поэтому, видно,

В огни прорезаемых зарев

Мы заносим с подножек

Транзиты огней папиросных.

Отправляется поезд…

Но как оправдается поезд,

Если кончится поиск

На поясе редких металлов,

Если сыщется поле –

Или полюс, –

Где правда проспорит,

Где направленность правды

Кому-то еще помешала?

Будет в будущем просто

По нашим идти протореньям,

Будет будничной прозой

Половина из наших поэм…

Будет правильным прошлым

Человек моего поколенья –

Поколенья ракет, семилетки,

Покоренья целинных полей.

Дюны

Сегодня ветрено.

Иду я дюнами

С такими светлыми

Своими думами,

С такими светлыми,

Как это море,

С такими светлыми,

Как только можно!

Вон сосны черные

Стоят над дюнами…

О чем, о чем же я

Сегодня думаю?

Погода теплая,

Не о тепле ли?

О нет, не только.

Не о тебе ли?

Сюда, я думаю,

Ты не приедешь,

Мой дом за дюнами

Ты не приметишь.

С рассвета каждого

и до заката

Ты все такая же,

Ты все загадка.

Живешь ты в городе,

Где улиц сотни,

Такая гордая,

как эти сосны,

такая дальняя,

как это море,

такая тайная,

как только можно…

вот ветер с дюнами

в песок играет…

о чем он дует мне?

Он сам не знает!

Погода теплая…

Не о тепле ли?

О нет, не только.

Не о тебе ли?

Сюда, он дует мне,

Ты не приедешь,

Мой дом за дюнами

Ты не приметишь…

В платок батистовый

Вколю я брошку,

В море Балтийское

Платок я брошу.

Станет он плавать,

Потом утонет.

Стоит ли плакать?

Ах нет, не стоит…

В Москве сегодня май

В Москве сегодня музыка и май,

Сегодня удивительные лица!

На площади в колонне пляски лихость,

А дальше – марш, и над колонной – мак…

Вот на парад выходит май спортивный,

Ему весь мир, как свитер тесный, мал,

Ему весь мир – как свитер ярко-синий,

Где буквой «М» ‒ Москва, и Мир, и Май.

Ему навстречу, радостны и бурны,

Платками машут пестрые трибуны,

И шум ладоней плещущих растет:

‒ Смотрите, как идет советский спорт!

Смотрите, как шагают эти парни,

Как их походка сильная легка!

Да, радость жить – не лавры и не пальмы –

Их в спорт влекла, звала издалека!

В труде и в спорте складываясь ладно,

Они вели борьбу за эти лавры

И, победив, со всех концов Земли

Отчизне славу с лаврами везли!

И вот он на параде – май спортивный,

Ему весь мир, как свитер тесный, мал,

Ему весь мир – как свитер ярко-синий,

Где буквы «М» ‒ Москва, и Мир, и Май!

Трудные строфы

Когда навстречу нас несло,

Какая виделась мне легкость

В твоих улыбках – всем назло,

В накидке, брошенной на локоть!

Твердили все, что нам легко,

Оглядывались вслед завистливо,

А мы от столького зависели –

Всего, что на души легло!

Как стлался сложностями путь,

Какие напряженья лопались,

Какими тяжестями пут

Мы добивались этой легкости!

На взгляд артистки молодой

Или по мнению альтиста,

Отбойный легок молоток

В руках рабочего-артиста.

О, если б знать им наперед,

Не отвлеченно так и скупо,

Что легкость тяжестью берет

Их обоюдное искусство!

Во всем, чего нам не забыть

И только нынче – не припомнить,

Нас цель при помощи препоны

Учила, как себя добыть.

Но мне не верится всерьез

В такую жиденькую легкость,

Что наподобие серег

Качает жизненная ловкость.

Я верю в то, что верен стиль,

Когда – как винтовые лопасти –

Нелегкий запуск дарит легкостью –

Так жизнь слагается и стих!

4.11.1960

В открытую жизнь

Монолог

«…Вот и вся моя жизнь.

Вот книги.

А вот бумага,

Она до прихода вашего

Была бела и чиста.

Но вы принесли уверенность

В том,

Что мало-помалу

Моя бумага испишется.

До встречи.

Не ставлю числа».

Утренние звезды

Медленно погружались в небо.

Я вышел с письмом на улицу.

Дышалось ночным дождем.

Подстриженные под мальчиков

Деревья

Дрожали нервно;

Дымила клумба –

Ко времени

Костер ее был дожжен.

Вот и ушел я в плаванье.

Сегодня

Легко и утло

Двадцатилетие вынесло

Меня в открытую жизнь!

Письмо еще не отправлено,

И в это раннее утро

Его,

Как в почтовый ящик,

Мне хочется положить.

Чему конца не положено,

Тому я кладу начало,

Но планов не намечается,

И это к счастью, а то бы…

А то бы я был в известности,

Как редко

Или как часто

Уходит по расписанию

В жизнь

Голубой автобус.

Вот я стою на площади.

Волосы, мысли спутаны –

Как же их много –

Сложностей –

На этой самой Земле,

Вокруг которой

Обыденно

Летят по орбитам спутники

И на которой готовятся

Люди летом к зиме!

А город к солнцу готовится

Верхними этажами!

Гудки приснились окраинам,

Трамваями бредят рельсы…

И вот по асфальту,

Вымытому

Ночными дождями,

Вымытые троллейбусы

Выходят в первые рейсы!

В домах

Спешат к умывальникам выспавшиеся

И невыспавшиеся,

А вместе с ними

К работе

Пора приступать и мне.

Сколько передо мною

Нужного

И невыспрошенного –

И надо об этом думать,

Не думая лишь о сне!

Итак, покончено с планами.

Осталась работа,

Утро;

Осталось

Письмо, не отправленное

Пока,

В карман положить…

Я отправляюсь в плаванье.

Сегодня

Легко и утло

Двадцатилетие вынесло

Меня в открытую жизнь!

По следу солдат

Там, на Севере,

Где тундры ровный ропот

Нарастает в такт ветрам с морей –

стыли там нетронутые тропы

юной Революции моей.

На фуфайке

Затянув солдатский пояс,

Там, где руки от работ саднят,

Шел ли я пешком,

Садился ль в поезд –

Вы меня вели, следы солдат.

И солдаты, словно пополненье

С новой суммой разумов и воль,

брали на проверку поколенье,

По себе не знающее войн.

Против ветра шли, а не по ветру,

До костей проглядывали нас,

Веря, что мы выдержим проверку,

Не свернем с пути,

Неровен час…

О солдаты,

Это важно очень,

Чтобы в пику вражеской возне

Революцию

Вручила ваша осень

Новой, в ней родившейся весне!

О солдаты!

Это очень важно,

Чтобы знамя на ветру рвало,

Чтоб всегда

Сквозное время ваше

Было нам по возрасту равно!

Нам не сразу трудности даются

На дорогах ветра и пурги,

Но не смогут трусости добиться

Революция,

От нас твои враги!

Нас уносят ноги и колеса

Все вперед…

И, бросив взгляд назад,

Революция,

Мы все тебе клянемся

По следам идти

Твоих солдат!

Точи оружие!

Точи оружие, готовься в бой!

Ищи себя в войне с самим собой!

Ломай традиции, но сыном будь традиций

Сквозных времен, где ты не смог родиться!

Ходи как свой, назло любым преградам,

Простреленным ветрами Петроградом,

Где, как наган у твоего виска,

Ответственность за новые века.

Шагай вперед широкими шагами,

Ищи между плакатами, штыками,

Твоя страна, огромна и шатка,

Качается на лезвии штыка!

Пока раскаты первые не смолкли,

Как твой поэт, иди в рабочий Смольный

И брось на стол короткие слова:

«Работу. Революция – моя!»

Служи делам великих революций,

Робей пред ними, а не раболепствуй,

Неукоснимой правде Октября

Идет пора зависеть от тебя;

Не забывай, как ей тогда мешали

Мешочники с тяжелыми мешками,

Ты встретишь ложь, так знай: она мягка

Приятною перинностью мешка.

Но знай: пока они мешки тащили,

Твои друзья оружие точили,

Они твою испытывали боль…

Точи оружие,

Готовься в бой!

Горючее

Посвящается космическому полету Г. Титова

Были вопросы колючие,

Был дым сигарет.

Шел разговор про горючее,

Про этот «русский секрет».

Спутник приняв как должное –

Это, мол, высший балл,‒

Парень из штата Джорджия

Все прочее критиковал.

И утверждал он мрачно,

Что величайшее зло –

Это учение Маркса,

А с горючим – так, повезло!..

Сто величайших каверз

Смело использовал он.

Мне было семнадцать, каюсь,

Я в спорах был не силен.

И, все отбросив научное –

К чему напрасно мудрить? –

Я стал говорить про горючее.

Я знал, о чем говорить.

Над Петроградом парящее,

Лениным водружено,

В дырах от пуль палящее –

Это было оно!

На снег, от пожаров розовый,

За мир, за свободный труд

Оно из груди Матросова

Хлестало в семнадцать струй.

Вставали дома и домны

На выжженных пустырях.

Что быть коммунизму должно –

Звенело в степных ветрах.

И самым из лучших лучшим

Дала путевки страна.

И вот – на том же горючем

Освоена целина!

«Доводы», шпильки желчные

Помню я до сих пор.

С парнем из штата Джорджия

Я продолжаю спор.

Мне голос истины дорог,

Слышу ее слова:

Это уже мой довод:

Спутник «Восток-2»!

И парню тому для памяти

Хотел бы я дать совет:

Смотрите Программу Партии –

Горючего русский «секрет»!

В Быковском аэропорту

Туманом тянет мартовские дни

Нелегкая, нелетная погода.

В Быково светят красные огни.

Пустые поезда идут в Быково.

Гостиница.

По общим номерам

Глядят сквозь шторы блеклые закаты

И, растерявши пепел по коврам,

Цветут в горшках с гортензией «дукаты».

ИЛ-18 пробует мотор,

Но, все душа водонапорным храпом,

Блаженно спит сменившийся монтер

На крайней койке, руку свесив на пол.

На той руке и чайки, и кресты,

И корабли, сошедшиеся в битвах,

И «Не отдадим энской высоты!» ‒

Голубенькая надпись через бицепс.

Мне не уснуть, и, глядя в потолок,

Я думаю о многом и о разном.

Хочу увидеть мир без подоплек

И весь его хочу увидеть разом.

Как я живу?

Недолго, но длинно –

Все путаюсь в материях высоких…

Ведь было это виденье дано

Таким, как я,

На энских тех высотах!

Я действую, я бьюсь и не сдаюсь,

Что я ищу – сегодня стало ближе…

Мне не уснуть…

Я все-таки добьюсь,

Я разберусь во всем и все увижу!

Горят в Быково красные огни,

Спят лайнеры на Горький и на Сочи.

Спасибо вам, неласковые дни

И долгие гостиничные ночи!

Чтоб спорить, чтобы знать и утверждать,

Чтоб верилось проверенно и резко,

Наверное, сначала надо ждать,

Подольше ждать.

Ну вот хотя бы рейса…

Батуми

Я хожу по утрам на причалы,

Я зеленую рыбу ловлю

И крючком, напрягаясь плечами,

Зацепляю тугую волну.

Я тяну ее к берегу ближе

И хочу оторвать от воды,

Но она превращается в брызги

И на камне в сырые следы.

А в порту уже трудятся трубы,

И заря уже сходит на нет…

Льется темень в глубокие трюмы.

Льется ночь.

Или нет.

Или – нефть.

Сходят с танкера в город матросы,

Ненабитые трубки сосут,

И грузинки тяжелые косы

Мимо взглядов их гордо несут,

И течет, наполняя дыханье,

Запах Юга, в котором одном

Пополам с ароматом духана

Пахнет солью, водой и вином.

Качели

О качели, качели!

Над садом гроза.

Все навстречу, как в щели –

в глаза

(и белки розоваты, как стены больницы),

Как камни в глаза – в смотровые бойницы…

О качели, вы – танки, летящие в бой,

На ниточках-тросах,

Вы ладьи!

…и оладьи с помпонами – шапки матросов.

Этот гром – громовое «Ура!»…

Вы торпедные катера!

Вы летите, качели,

Над мостами и над мостовой –

Над Москвой…

Вы меня раскрутили –

Вы, качели, меня раскусили –

Да, всего мне нужней вот такие полеты,

Чтоб, как вымпелы, в небе трепало подолы,

Чтоб не спрыгнуть – и не был никто виноват,

Чтобы капли, зеленые, как виноград,

Чтобы град и чтоб улицы – где-то внизу…

О качели в грозу!

О качели, качели…

Кому-то кричу я: «Прощай!»

Сам не знаю, кому я кричу,

И качели раскручивают пращой –

и я лечу!

«Дверь настежь…»

Дверь настежь. С этим кончено. И вот,

Не поднимая взора глаз крылатых,

Обиженная женщина идет,

Чтоб обижать ни в чем не виноватых.

Она сейчас кому-то будет мстить

И оживленной с кем-то будет нервно,

И этому кому-то будут льстить

Все взгляды привлеченные, наверно.

Он стол закажет, вызовет такси

И номер наберет какой-то спешно –

Так – не победы ради, а с тоски

За королеву отданная пешка…

А королева снежная – она,

С тяжелою прическою и медной,

Вдруг станет на секунду холодна,

По-детски вдруг до грубости надменна,

Но кто-то это все переживет –

Подумаешь, расстраиваться нешто!

И лишь в бокал немного подольет

С улыбкой, понимающе и нежно.

И будет месть в передрассветный час,

Двойная месть, ‒ когда легко и чутко

Она уснет, плечу другому чуждо,

На этом вот плече в последний раз.

Художник

(Из Сибирского блокнота. 1960)

На бревнах, таежно пахнущих

На весь прииртышский край,

Сидел со мной рядом бакенщик

Егорышев Николай.

Он был в выраженьях краток,

И мне говорил он так:

«Вот только хороших красок

Достать не могу никак!

Сюда не меня бы – классика,

Пусть пожил бы на плесу!

Ну а плохими красками

Как я это напишу?»

Молчал он.

Река катила

Тяжелую воду к закату…

И мне вспоминалась картина,

Похожая на загадку:

Там тени качались ломкие

В воде и между домами,

Там крыши казались лодками

На белой реке – тумане,

Там дереву было велено

Расплакаться над водой,

И улыбалась ветрено

Девчонка с картины той.

На метод никто не ахал,

За странность никто не карал –

Сидел со мной рядом автор,

Егорышев Николай.

Он встал, серьезный, приземистый:

«Пойду заведу мотор».

Через карман брезентовый

Лески торчал моток…

Рядом со мной три лошади

Прислушивались к траве.

Смотрел я вслед его лодочке,

Тихонько шел по тропе,

И с той стороны, куда правил он,

В любом тумане видна,

Качалась огромным бакеном

Зажженная им луна.

«Жизнь, та, что в нас…»

Жизнь, та, что в нас,

Или та, что у нас на виду,

Всеми цветами цветов,

Всею зеленью

Тянется к небу,

Жизнь, что в артериях

Бьется, как флаг на ветру,

Жизнь каждой клеточки тела и каждого нерва –

Жизни тебя посвящаю,

Всей жизни Земли,

Всякому счастью земному –

Любому его проявленью!

Лета зимою мне хочется,

Хочется летом зимы –

Старый порядок вещей

Даже тут для меня – промедленье!

Жить тороплюсь,

Эта жизнь до чего же важна!

Эта работа

И все эти трудности будничные

В жизнь мою входят –

Чтоб жизнь моя тоже вошла,

Словно в сегодняшний день,

Даже в самое дальнее будущее.

Зеленый дождь

Проси прощенья у любимой.

Тебя любимая простит,

Когда за окнами ленивый

Зеленый дождь зашелестит.

Раскрой окно и фикус выставь –

Дыши, дыши, дыши, дыши –

Зеленый гром в зеленых высях,

Зеленый дождь – и ни души!

Смотри на небо и на гравий,

На кадки, полные водой,

На рикошет зеленых градин –

подставь под градины ладонь…

Иди на мир, как дождь зеленый,

Шуми и сам себя отдай!

…И ни мундира с позолотой,

Ни звания не ожидай…

Берегиня

Я по мосту прошел над речкою твоей –

По жердочке замшелой и подгнившей,

И вот стою под ивою поникшей.

В ее ветвях – изгиб твоих бровей.

Я долго в воду светлую смотрю:

Я так давно в воде твоей не плавал,

И о тебе так долго я не плакал…

Неужто вновь заплакать я смогу?

Неужто снова ты меня простишь?

О, заслужил ли я твое прощенье

За восемь лет, как восемь дней прошедших,

То сложных чересчур, то слишком уж простых?

В далеком городе по-разному я жил:

Не спал ночей за делом и без дела.

Другая там в глаза мои глядела,

С другими я дружил и не дружил…

Я думал, ты не помнишь обо мне,

Когда рукой в воде ты ловишь месяц

И воду под колеса старых мельниц

В полуночной подталкиваешь мгле,

Я думал так. Но оказалось – нет,

Меня царевна речки этой помнит

И слезы ночью льет в бездонный омут,

Оправив в берега давнишний мой портрет.

Вот я к воде беспомощно схожу,

И вдаль гляжу на русла перегибы,

И жду и не дождусь русалки-берегини,

И наизусть твержу слова, что ей скажу…

Гимн полуночи

Часы я славлю полуночные,

Те, что вот-вот уже настанут!

Я знаю, наши полуновшества

В те ночи новшествами станут.

Мы – времени впередсмотрящие

Сквозь переплет чердачных рам.

Мы – кораблю борта смолящие,

На нем идти в искусство нам.

И нам час от часу не легче:

Тень века на плечи легла!

И осужденье нас не лечит,

И не калечит похвала.

Пока еще мы не в чести,

Но мы еще на старте…

О полуночные часы,

Скорей, скорей

Настаньте!

Моим товарищам

Меня товарищи мои не забывают…

А где они? Куда их занесло?

Ведут машины, гвозди забивают –

У каждого свое есть ремесло…

У каждого своя стоит погода,

Своих забот у каждого по горло –

Им писем длинных некогда писать,

И сжатым их речам они под стать:

‒ Чем дышишь? – спрашивают.

Что же напишу

Я им в ответ?

Что воздухом дышу,

И что порою дышится мне слабо,

И что живу я странно и нескладно –

То стих не получился, то любовь –

И что порой без них мне очень трудно,

И было бы мне проще, если б вновь,

Как год назад, меня пугала тундра

Дыханьем лихорадочной пурги…

Но мне товарищи – друзья, а не враги,

Они мои ошибки отмечают

И «на серьезе полном» отвечают:

‒ Ты не сдавайся, парень, ты борись,

Работай, понапрасну не бранись

И брось такие штучки: «Тундра! Тундра!»

Под дудочку желаний не пляши.

Тебе там было проще? Будь где трудно

И, стало быть, стихи свои пиши.

Товарищи мои, спасибо вам за это,

На свете этом дороги вы мне.

Товарищи, я буду – ваше эхо,

И этого достаточно вполне!

Товарищи мои, давно пробило полночь,

Пора прощаться. Что же, я прощусь.

Придется трудно – вспомню вашу помощь

И снова, снова к вам я обращусь.

Вы все на свете стены прошибете,

Забудете начальство и жену!..

Вы без меня, пожалуй, проживете –

Вот я без вас никак не проживу.

О скромности

От разговоров никуда не скроешься –

По платью судят, судят по уму…

«Ты не умрешь, ‒ мне говорят, ‒ от скромности!»

Что ж, я согласен.

Верно.

Не умру.

Я знаю их,

Всю жизнь себя тиранящих,

Что на Земле

без скорости живут,

Так много,

Так безвременно теряющих –

Они

Все это

Скромностью зовут!

Их разговоры

Действуют магически –

Любых опровержений

Рвется нить…

Они –

Таланта своего

Могильщики –

Хоть чей талант

Хотят похоронить!

Но если есть

Действительный талант

И если он не местный,

Не семейный –

Ему своих достаточно сомнений –

Он громок,

Он нескромен,

Как таран!

Мир праху вашему,

От скромности умершие!

Встречал вас мельком я

И знал я вас

На час…

Почите с миром,

О немало что умевшие

И не имевшие

Лишь смелости – начать!

Почите с миром.

Да. Почите.

Но учтите:

Своей кончиною

Других,

Других учите!

«Наколки, наколки белые…»

Наколки, наколки белые,

Набегавшиеся,

Намороченные,

На перерыв обеденный

Приходят

В кафе-молочные.

На Кировских и на Киевских

В пальтишках своих внакидочку

Стоят они вокруг столиков

На Сретенках и Остоженках…

Осень.

Что это – осень?

Солнце, не очень ласковое?

Листья летят –

Кто ‒ оземь,

Кто – посидеть на лавочку…

А рядом – кафе оранжевое.

Оранжевым – им – обрадованные,

Вплывают белые, белые,

Всеми на час отпущенные

Будничными заботами,

Всеми на свете булочными

И часовыми заводами…

Скольких они постригли,

У скольких приняли в прачечную,

Скольким они простили

Всякую чушь покупательскую!..

Они сидят на скамеечке,

Красят ресницы дочерна –

Многое очень умеющие

Века моего дочери.

Любят они краситься ярко?

Любят они нравиться явно?

Листья, летите в их сторону!

Люди, не будьте к ним строгими!

Старое дерево

Я видел дерево на склоне Кольских гор.

Я помню, ствол его был холоден и гол,

И не забуду я, как, низенькое, серенькое,

Седых его ветвей касалось небо северное.

Когда я жил на побережье южном,

Мне то же дерево однажды снилось юным,

И пальма рядом с ним в морской воде качалась,

И там стволом своим его ствола касалась.

«Я вырастал среди окраин…»

Я вырастал среди окраин,

Среди все новых строек рос.

Был ростом города оправдан

Мой собственный поспешный рост.

И, становясь к неправде злее,

Опять и снова повторю:

За это раннее взросленье,

Окраины, благодарю!

Вы были школой самой лучшей,

Учили вы глядеть вперед,

А ваш народ, такой колючий –

Какой он добрый, ваш народ!

Шоферы, грузчики, портные,

Строители, учителя –

Земные люди… Да, земные…

Ты помнишь ли о них, Земля?

Моей работе будут судьи

Не чьи-то мнения извне –

Простых людей простые судьбы

И отраженья их во мне.

И будет дружба долгой-долгой,

Чтобы могло так вечно быть:

Живи во мне, район мой добрый,

В котором сам я начал жить!

Песня о песне

Бродят песни по белому свету,

Замирают за синей рекой.

Вслед летящему белому снегу

Поездами уносят покой.

В переулках зеленых окраин

Чуть заслышится голос певца –

Задевает мелодия краем,

Снаряжает в дорогу сердца.

Песне этой не надобно славы,

И слова ее словно лучи,

И трубят, провожая составы

От заставы в поход, трубачи!

С ней степями прошли эскадроны –

Был закат, как запев ее, чист…

Бьют колесами зорю вагоны –

И припев тот же самый звучит!

Нам в наследство та песня досталась,

И любому напомнит она:

Правда правдой на свете осталась,

Эта правда на свете одна.

Пусть же песня нам машет крылами,

Пусть дыханием дарит крутым,

Над целинными кружит краями,

Над кострами восходит, как дым!

И звенят молодые метели,

И клубятся седые дожди,

Чтоб слова ее всюду летели

Самых первых из нас впереди!

Ночной полет

Шоссе полночное так пусто и так мглисто,

В туман уходят черные леса.

Уже на шинах моего «Туриста»

Мерцающая звездная роса.

Средь запахов невидимых соцветий

Вперед, вперед мой странный курс держу,

В дрожащих отражениях созвездий

Как бы вселенной всей принадлежу!

Миную мост легчайший и массивный –

Велосипед обычный подо мной

Становится таинственной машиной,

Вне сферы пролетающей земной…

Ночные неразгаданные звуки

Как позывные звездных кораблей –

И, бросив руль, протягиваю руки

Прохладному дыханию полей!

Все августа забытые приметы,

Дневную пыль стряхнувшая трава;

Швыряет ночь навстречу мне предметы –

Столбы, дома – я вижу их едва,

Мой путь далек… И, словно приземленье

Из всех пространств космических и лет –

Случайной пары встречной изумленье!

И долго-долго двое смотрят вслед…

«Я проехал Сибирью…»

Я проехал Сибирью,

внимая веселому грому

От событья к событью,

от пристани к аэродрому,

Колыханною степью,

вместившей четыре Канзаса,

Непрестанною цепью

ночных фейерверков Кузбасса…

Я с тайгой говорил,

добирался столетним паромом,

Меня ветер валил

над последним ангарским порогом,

И хакасские конники

мчали в потоках-отарах,

И сияли мне кортики

владивостокских бульваров…

Мной швырялся АН-2

(был он снизу как голубь бумажный),

В алых пятнах огня

я с мошкою сражался отважно,

В кровь ладони стирал,

с пацанами шишкуя на кедрах,

И ковбойку стирал,

балансируя в вымокших кедах…

Где рубился Ермак

среди вскриков отчаянной схватки –

Слали искры во мрак

метеорами электросварки,

И маршрутом Пояркова

электровозы летели,

А из чащей понятливо

вслед им изюбри глядели…

Напрягаясь, натягивал

я удэгейские луки,

Мне сквозь дымку протаивал

будущий город науки,

И поэты Сибири

дарили

мне с гордостью гранки,

И рябили,

рябили,

рябили

в глазах полустанки…

Рвался поезд, как вымпел,

колеса восторженно били –

О, как много я видел!

Как мало я видел Сибири!

Дворничиха на рассвете

Встает рассвет, и звуки явственны.

Росою ранней тяжелы,

Склонясь над сквером, стынут ясени,

Как часовые тишины.

Она выходит в белом фартуке,

И под ремень на ней пальто.

И с непогашенными фарами,

Свернув, проносится авто.

И никому не нужны вымыслы,

И разных дел невпроворот,

Вот только дети быстро выросли…

Она выходит из ворот.

Тумана тающего таинства,

И площадь дальняя светла,

И провода-минуты тянутся,

А у нее в руках метла.

Спешит, оглядываясь, женщина –

Соскальзывают каблучки…

И вслед глядит она торжественно

Чрез проволочные очки…

Над еще сумеречным городом

Куда-то в сторону зари,

Расправив крылья, с тихим грохотом

Взмывают сонно сизари.

Революции – 20!

Революции – сорок пять.

Город – каменная «Аврора» —

Будет в вечер салютовать.

Революции – сорок пять:

Это значит: ей двадцать ровно.

Это значит – ей двадцать лет.

Больше быть ей не может, не смеет!

Люди старятся, меркнет свет –

Революция не стареет!

Если в звезды идет «Восток»,

То в ликующем реве улицы –

Это новый ее исток,

Это молодость Революции.

В проводах волгоградский ток

(Сводка: ГЭС на проектной мощности!) –

Это возраст все тот же, все тот,

Революция, свет твоей молодости!

И когда в гражданском бою,

Пусть хотя бы в обычном собрании,

Полный голос за правду твою –

Это все твоя молодость ранняя.

Век двадцатый виском поседел –

Век не вечен, что делать – старится…

Но когда говорит Фидель,

Революции юность да славится!

Сорок пять революции? Нет!

Пусть порукою будет все лучшее:

Революции – двадцать лет,

Потому что она – Революция!

Гроза из окна

Небо в предчувствии предгрозóвом

Зовом накачивалось свинцовым.

В предгрозовóм гулком затишье

Шли от жары пузырями крыши.

Внутри задержав напряженье клена,

Окаменело застыла крона.

Не уловив момента начала,

Первая капля в крону стучала,

И, будто смутившееся фальстартом,

Начало грозы оставалось стертым:

Не сразу настала, вначале отстала,

Но силы достала и все нарастала:

Беззвучием молний полосовалась,

Трескалась громом, градом срывалась;

В плаще из дождя стремительным шагом

Ливнем прошагивала шалым

И крыши, задев их плаща полами,

Кривыми сделала зеркалами,

Где все отразилось, исказилось,

Несходству с собою поразилось,

Решило: нельзя им быть зеркалами –

И сделало вымытыми полами.

Розовый дом. Обрамленные стекла –

Сколько промыто зеркал для востока!

Выше я вижу лишь небо, а ниже –

Крыши, и крыши, и снова они же.

Мимо окна на свидания к листьям

Капли воды пролетают со свистом!

Я должен сказать о них

Теперь я знаю, что это было;

Среди суматох – паровозы и станции,

В набитых вагонах выключен ток,

В побитых чайниках – кипяток.

Теперь я знаю, что это было.

Сорок первый. Эвакуация.

Самое первое, что я помню –

Пестрый, в узбекском халате, июль.

На крышах из глины – яркие маки,

У пыльных арыков – худые собаки;

Самое первое, что я помню

В насквозь прожаренном Янги-Юле.

Под Москвою прошло дошкольное детство.

Напротив дома цвела картошка.

Лица у женщин спокойней стали,

В каждом доме кого-то ждали;

Под Москвой прошло дошкольное детство.

Хотелось вырасти. Хоть немножко.

Я очень люблю обычную жизнь,

Обычный день. И обычный час.

И хочу во всем, что зовут «обычное»,

Увидеть новое, непривычное.

Я очень люблю обычную жизнь –

То, о чем говорят «сейчас».

И сейчас я должен сказать о них –

О тех, которых на свете нет,

Как я когда-то на мир смотревших,

Убитых бомбами и сгоревших.

Сейчас я должен сказать о них,

Сейчас им было бы двадцать лет.

Я посвящаю свою жизнь тому,

Чтоб это больше не повторилось,

Чтоб люди забыли про смерть и страх,

Чтоб не сжигали детей в домах;

Я посвящаю свою жизнь тому,

Чтоб слово «война» навсегда забылось.

Будь счастлив

Будь счастлив!

Быть счастливым – это просто.

Будь счастлив.

У табачного ларька

Со стороны смотри, как сыплет просо

Озябнувшая женская рука…

Лед из-под крыш срывается по трубам,

На тротуары вылетает лед…

Коричневое просо сизый турман

С руки у папиросницы клюет.

Грузовики, пустых бидонов грохот,

Как дальний гром вскрывающихся рек –

Твой пригород уже почти что город,

Ты сам – еще чуть-чуть – и человек!

Ты вырос, ты поверил в кисть и краску,

Но из подъезда, как из забытья,

Выкатывает синюю коляску

Замужняя ровесница твоя.

Ты добивался правды и успеха,

Доискивался точной простоты…

Добился ли? А вот она успела,

Она сумела большее, чем ты…

И на автобус в очереди стоя,

Пушистым шарфом кутая лицо,

«Будь счастлив!» ‒ скажешь ты кому-то снова,

Вздохнешь: «Ведь это, кажется, легко…»

Лицо Счастья

‒ Двоек по алгебре мало?

А вчера ты что учинил?! –

Горько вздыхает мама:

‒ Липовый ученик!

Преподаватели жалуются:

Не видно к занятиям жадности.

Провинности за провинностями,

А сдвигов, увы, не предвидится…

Входили в привычку провинности,

Я думать о них не любил,

Я в собственной неисправимости

Твердо уверен был.

Доска была черной-черной,

белым по черному – мел.

И были вопросы о чем-то.

И я ничего не умел.

И я совсем не старался,

И треугольник стирался,

И рисовался тетраэдр,

А ответ оставался неправильным.

Но каким бы он ни оставался,

Я не боялся кар.

Мел я на место клал

И пальцем, в мелу перепачканным,

Лицо на доске рисовал.

И это было лицо

Счастья.

Ночной бронепоезд

(Из Сибирского блокнота, 1960)

Было лето.

И был полустанок сибирский.

Мне приснилась Москва.

Я проснулся легко,

Может быть, потому,

Что от центра событий

Уходил мой состав далеко, далеко…

Уходил

От решенья задач нерешенных,

Уходил

От протяжности улиц ночных,

От непролитых слез

И от слов напряженных –

Слов, не сказанных мною,

Моих

И ничьих.

Я махал из вагона платком полосатым,

Я с подножки смеялся в ночную грозу,

И устал.

И уснул.

И ночным полустанком

Был разбужен,

И вышел,

И вот я брожу

Вдоль вагонов по шпалам.

Мне в тенниске зябко.

О, какая здесь свежая темень и тишь!

Улыбаюсь тому, что, наверное, завтра

Непременно пойду поутру на Иртыш.

Пусть таёжностью ранней мне дышится просто,

Пусть идет она к черту, вся сложность вещей!

Далеко-далеко все, что плохо и плоско,

И борьба – далеко.

И теперь я ничей…

О, позволь, Революция, я успокоюсь –

Мне волнений довольно, достаточно слез!

Но на мой полустанок

Ночной бронепоезд

Ты, спасая меня, Революция, шлешь!

Он приходит,

Косясь на забытую пристань,

Где заслон белой армии прорван им был –

Это призрак.

Он мне Революцией прислан,

Чтобы я никогда ни о чем не забыл!

Он сквозь время прошел,

Сквозь жару и морозы,

Он и в будущий век долетит в пять минут…

С бронированной крыши мне машут матросы

И про яблочко песню с присвистом поют.

Говори!

Молчать не можешь?

Действуй, говори!

Бывало с вами?

Да?

Со мною тоже:

Обычное «мне радостно», «мне тошно»

Не лезло ни в какие словари.

Я с девушками скован был и вял,

И в письмах к другу вял я был и скован,

И лишь во сне обрушивался словом

На мир притихший,

Как девятый вал.

Я мучился, я проклял белый свет –

Что ни скажу – туманно и помято.

И я учился говорить понятно,

Как в рот камней набравший Демосфен.

О штормы в море пенящихся рифм!

Держись! Держись! Не дай погибнуть судну!

Зовущие созвучья отовсюду –

Сиренами, и ритмика – как риф…

О, к берегу!

И я причалил челн.

Я все измерил: впадины и мели,

Я царь, я бог – я говорить умею!

Извольте, буду…

Только вот

О чем?

Концерт

(Из Сибирского блокнота, 1960)

Час оставался до концерта,

Когда звонком районный центр

Предупредил о том, что секта

Сорвать грозится наш концерт.

И вправду, тягостны и мутны

В деревне делались дела:

Движок был сломан почему-то,

Афиша сорвана была.

Но керосиновые лампы,

Прочистив стекла, мы зажгли,

И в свет неверный этой рампы

В семь тридцать ровно мы вошли.

Навстречу густо и махрово

Рекой дохнуло и костром,

Одеколоном и махрою,

Мазутом, кедром и добром.

И не был зал похож на море,

А он гудел, скорей, как цех…

Мы песнями о комсомоле

Тот трудный начали концерт.

‒ Что б ни случилось – не теряться! –

Спокойны, лицами строги,

Мы пели.

Было нас тринадцать.

Мы знали: в зале есть враги.

И вот, прокашливая горло,

Вовсю раскатывая «эр»,

Он встал, свидетель Иеговы

и трех амнистий кавалер;

он матом крыл, рычал он: «Гады!»,

был как ведро орущий рот…

и Алик, чтец агитбригады,

сжав кулаки, шагнул вперед:

‒ Вперед, ‒ он начал, ‒ маршем левым

В цеху, в целинной ли степи…

И было в рифму с этим – «Ленин»,

И были то мои стихи.

Я их писал когда-то в спешке

В раздел газеты «День страны»,

Но думал, думал ли я прежде,

Что будут так они нужны!

В ковбойках чешских мы стояли,

И насмерть мы за правду шли,

И это в нас враги стреляли,

И в топках нас японцы жгли!

И мы – вперед, заре навстречу –

Все разом начали запев,

И зал поднялся нам навстречу,

И вместе с нами зал запел.

Мы пели стройно и едино:

Шофер, студент, колхозник, врач –

И были мы непобедимы,

И был разбит наш общий враг!

Потом танцоры выступали,

Смешил народ конферансье…

Орехи на пол просыпали

И аплодировали все.

Глухонемые

Как бы в своей особенной стране,

Живут глухонемые в тишине.

В том государстве, точно как и всюду,

Земля и небо, солнце и луна,

Но если кто случайно бьет посуду –

Беззвучно разбивается она.

Все как обычно: реки и деревни,

И города, и в городах – метро,

Но ни о чем не шепчутся деревья,

Ветвями шевелящие мертво.

Бесшумны тротуары, как подстилки,

Проносятся трамваи как во сне,

И с яркими наклейками пластинки

Бессмысленно кружатся в тишине.

И камень в реку падает без всплеска,

Но есть круги от всплеска на воде.

Нет радио. Но есть футбол и пресса,

Такие же, как всюду и везде.

Порою, суетой оглушены,

Мы рвемся на просторы тишины.

И в полночь, озираясь воровато,

Выходим из подъезда своего,

Чтоб донести от Бронной до Арбата

Теснящееся в сердце торжество:

‒ Вот тишина, и нет ее полнее! ‒

Так по дороге думается нам,

Когда спешим по вымершей панели,

Прислушиваясь к собственным шагам.

А иногда, собравшись как на полюс

Под руководством пристальной жены,

Торопимся на пригородный поезд –

На поиски все той же тишины.

Найдем ее… но тут земля задышит,

И запоет трава, и в этот час

Поймем, что тишиною лишь затишье

Условно называется у нас.

Первое стихотворение

Гаснут окна – зеленые, желтые, синие.

Поздно. Глаза мои воспалены.

Висят немигающе звезды сильные

Среди немой вышины.

Рифм неуклюжих столпотворение

Мешает мечущемуся карандашу:

Самое первое стихотворение

В жизни я пишу.

Я пишу и пишу, я строчу без устали,

За спиной в моей комнате полутемно.

В оцепенении белые сосны с улицы

Заглядывают в окно.

Сосны добрые, с ними заранее

Посоветоваться бы о таких пустяках!

Но только вчера получил я послание

В стихах.

Карандаш мой отчаянный не остановится –

Как снег, тает кипа листков под рукой,

И с каждой строкой

Все ясней для меня становится,

Что я не Байрон, а я – другой…

Но вот и конец. Все возможное сделано.

Черновики оставляю себе

И пишу на конверте адрес: «Маркелова,

Седьмой класс “Б”».

Вспыхивают окна – зеленые, желтые, синие.

Уходящим звездам месяц ведет счет.

Мне не спится: шутка ли, сегодня на химии

Лена Маркелова мои стихи прочтет!..

В дреме все смежается: век воспаленнность,

Шелесты под снегом оживающей травы –

Март стоит за окнами. Первая влюбленность

Вслед за первой в жизни поэмой в три главы.

Красная Пресня

Новые песни придумала жизнь…

М. Светлов

Гордая песня, плески знамен.

Красная Пресня – славный район!

Каждый булыжник на мостовой

Здесь сохраняет дух боевой,

Грозный, орущий лозунг в веках:

«Камень – оружье в рабочих руках!»

Камень на камень, в дуло заряд –

На баррикады, пролетарьят!

В партии – сила. Слава труду!

Так это было в пятом году…

Солнца над Пресней мирно встают.

Новые песни люди поют.

Новы напевы, новы слова…

Память навеки в сердце жива!

Но не музеен, не запылен

В новую зелень вплывший район:

В праздничных песнях, в буднях бригад –

Непобедимый дух баррикад…

Гордая песня, плески знамен.

Красная Пресня – славный район!

«О, я запомнил все подробности…»

О, я запомнил все подробности,

И не запомнить я не мог.

…Деревья эти чуть подросшие

И город утренний, немой,

И ничего не говорящие

Афиши те же и не те,

И фонари, еще горящие

В рассветной полутемноте…

Смешно я жил и неуверенно

И помню, так же как теперь,

Сады неслышно пели ветками,

И громко падала капель,

И кошки серые карабкались,

И были дворники в усах,

И плыли медленно кораблики

С диктантами на парусах.

Как на себя тогда я сетовал –

А встреча так была легка!

И ты прошла с глазами серыми,

Как будто с небом в пол-лица.

Горы

Непохожими были соседние годы,

Как соседние горы.

А в горах по утрам

Голубела любая далекая складка,

И уступы синели,

И по-своему смятые снежные платья

На похожих вершинах сидели.

И, по-моему, если бывало несладко,

Если годы сложились нескладно –

Надо помнить про горы,

Потому что и горы сложились нескладно,

Надо помнить подъемов извилистых трудность

И пугающих спусков скалистую крутость,

Надо помнить о воздухе синем –

О немногом, что создано в мире нескладным,

И поэтому создано сильным!

Не понимают гениев

Не понимают гениев нигде,

Не понимает гениев никто.

А гений скачет на одной ноге

Иль покупает где-нибудь пальто.

А гению на это наплевать,

А он ложится с женщиной в кровать –

Не понимает женщина его,

А гению как будто ничего!

Не понимает женщина его,

И обнимает женщина его,

И засыпает рядом, и во сне

Дрожит у нее жилка на виске.

А гений улыбается во сне –

Кому он улыбается? Весне?

А может, улыбается зиме?

А может, улыбается Земле?

А гений улыбается Земле,

А гений удивляется Земле –

И он не понимает, почему

Земля не улыбается ему…

Ах, нам при жизни мало ли дано?

А после смерти много ли дано?

А гению, должно быть, все равно.

А он пока идет себе в кино.

«Карманьола»

— Человече, побойся Бога,

К алтарю возложи свой дар.

Что желанно тебе?

— Свобода!

Только Бог мне ее не дал…

— Человек, ты подданный, радуйся,

Поцелуй королевский след.

Что за милости просишь?

— Равенства!

Только равенства в мире нет…

— Человек, ты должен стараться

Да с хозяина лишку не брать.

Эй, чего ты там хочешь?

— Братства!

Только мне буржуа не брат…

О, звучи, звучи, «Карманьола»,

Вейся лентою огневой,

От рычащего кроманьона

Дай усталым вздохнуть впервой!

Здесь, в толпе, не сыскать Гомера,

И Горация тут не найти.

С уст оборванного гамена,

Песня равенства, полети!

Сбрось короны,

мантии – оземь!

Пули где, что тебе страшны?

Пляшет женщина, и, как осень,

Ее волосы так красны…

Дни пускай сочтены Конвента,

Пусть нагрянет вот-вот беда,

Пусть промчишься ты, как комета –

Ты останешься навсегда.

И слова, как зарево, льются,

Высоки, просты и чисты…

Песни будущих революций,

«Карманьола», приветствуешь ты!

Университет Дружбы

На московские площади

Небо глядит просветленно.

Свежесть ливня ночного

Еще мостовые хранят.

И, как в мутное зеркало,

В утро смотрюсь удивленно,

А из этого зеркала

Мне улыбается

Брат…

И приходит туман,

Мне в ладони доверчиво тычась –

Эту раннюю смутность

Дыханьем хочу разогнать.

Улыбается брат…

Я узнать его смог бы из тысяч,

А точнее, из тысяч

Ровесников –

В каждом узнать!

Чуть неясны черты…

Расстояния дальние руша,

Как рассвет,

В мое сердце

Приходит улыбка его.

Между нами моря?

И границы?

Но дружба, но дружба –

Между нами она –

Величайшее наше родство!

Брат, ты слышишь меня,

Не рождаются люди врагами,

Точно так же друзьями

Они не рождаются, нет!

Но, родившись людьми,

Входим в жизнь и проходим годами

Курс науки ее —

нашей дружбы

Университет.

Пусть нелегок тот курс –

Не пугают нас преодоленья,

Потому что в грядущее

Это единственный курс…

Люди будут дружить!

И в науку идут поколенья –

И, как призрак, сникает

Опасности ядерной куст.

…Я встречаю восход,

Ранний ветер вдыхаю свободно.

Верю: молодость мира

Со мною встречает восход!

Люди будут дружить —

В наступающем нашем сегодня

Над планетою

Завтра

Ослепительное настаёт.

Барабанщица

Ярко-медный, с прозеленью вмятин,

С полинявшим вымпелом-флажком,

Хрипловат, но как чертовски внятен

Средь сиреней, классов, голубятен

Старый горн с тяжелым мундштуком!

…На кустах сиреневые кляксы.

Настежь окна – в сумерки, в туман…

Перед школой выстроились классы,

Перед строем – горн и барабан.

Дуй, горнист, во все тугие щеки,

К первым звездам голову задрав!

Багровей от галстука до челки,

Полвселенной в легкие набрав!

Да к чему, скажи, тебе подсказка,

Если, дробью сумерки кроя,

Тонконожка и зеленоглазка,

Рядом барабанщица моя?

До чего же тоненькая! Прямо

В чем душа! Ушла, наверно, в бровь…

Поглядишь – а руки тоньше, право,

Палочек, что выбивают дробь.

Но, ресницы вскидывая дерзко,

Не теряет ритма,

Бьет свое

Детство мое, детство мое, детство,

Изумлённоглазое мое…

Вы летите, голуби шальные,

Ты труби, обветренный горнист,

Черные, зеленые, стальные,

Вы не знайте на лице границ!

Поверху – над крышами строений,

Понизу, где звезды и туман,

Нарушая оторопь сиреней,

Грохочи, тревожный барабан!

И глядит с уверенностью дерзкой,

И не тает в поздних ветерках

Моя муза в форме пионерской

С палочками стройными в руках…

Музыка на Иртыше

Пишу Иртышу, его смутной душе.

Я снова, как некогда, на Иртыше.

Лежу я в траве. Под обрывом река.

Качаются в небе два белых цветка.

Две белые птицы над ними летят.

Тревожные лица мне в душу глядят.

Стучит мое сердце средь буйной травы.

Любимые лица, что видите вы?

В душе моей даль, и в душе моей тишь,

И берег крутой, и закатный Иртыш,

Огромное солнце, реки поворот,

Танцующий бакен по солнцу плывет.

Плывет и плывет, за собою маня…

Тревожные лица, смотрите в меня!

Вы видите: то, чего всё во мне ждет,

Похоже на белый речной пароход –

Медлительны плицы, медовы гудки,

Над мачтами птицы, на мачтах флажки…

Лежу я, глаза мои небу открыв,

И странный во мне возникает мотив.

То слышится ближе, то страшно далек,

Мерцает мотив, как в костре уголек.

Он только во мне. И не только во мне:

Он там, за излучиной, там, в вышине.

Всё ближе, торжественней реет,звеня…

Любимые лица, смотрите в меня!

Огромное солнце, реки поворот,

О белое чудо мое, пароход,

Возникший из музыки на Иртыше,

Как чудо стиха возникает в душе!

Пишу. Не гашу до рассвета огня.

Тревожные лица, смотрите в меня!

Венера

Лотков голубая фанера.

От публики пляжи черны.

Но ты возникаешь, Венера,

Как некогда, вдруг из волны!

Накинув спортивный халатик,

Проходишь, и чудятся мне

Симфонии дальних галактик

В теряющей цвет вышине;

Пока еще в четверть накала

Там теплится четверть звезды.

И два загорелых нахала

Бредут за тобой вдоль воды.

Беспечен твой смех и греховен,

Но в дебрях космических лет

Над клавиатурой Бетховен

И Моцарт нездешних планет!

И в каждом, обыденность руша,

С какой-то особой поры,

Наполнив огромную душу,

Мерцают иные миры,

Горит голубая зарница,

И – волосы в звездной пыли –

Восходят тревожные лица

Неведомых женщин Земли.

Так, странной луною облиты,

Среди фантастических стен

И мне предстают Аэлиты

Безвестных планетных систем…

О, как бы там ни было людно,

На той и на этой Земле –

До боли оно обоюдно,

Стремление жизней во мгле!

И где-то решительный запуск

Вселенной готовит талант…

Я вижу пылающий запад

И линии черных шаланд.

В купальнике, полунагая,

Волну покидая свою,

Венера выходит другая,

И ей подают простыню.

Капризна, как ныне и присно,

И в этом подобна иным,

С мечтой о космическом принце

Уходит с артистом земным.

2х2=5!

Я слонялся под небом ночного июля,

Отдавались шаги в городской тишине.

…Было мелом написано: «РОМА + ЮЛЯ» —

Под унылою аркой на серой стене…

Был и равенства знак – проведенных неровно

Две черты.

Две надежды.

Сомнения два.

И молчанием всё, как ночная Верона,

От меня укрывала ночная Москва.

Только виделось мне, как встречаются шпаги,

Как падучими звездами искры летят…

Где-то в двух коммунальных квартирах не спали

Двое суперобычных московских ребят.

Но по сущности древней и новой манере

Я, не видя, умел угадать за версту

Капулетти из школы, соседей Монтекки

И предвидеть историю вечную ту.

Будет в косах Джульетта спускаться, робея,

На условленной лестницы гулкий пролет,

И с улыбочкой знающей мимо Ромео

Волосатый сосед говоряще пройдет.

Будет биться любовь в засорённости буден,

У скамеек случайных приюта искать –

Будет старый конец, точно так же, как будет

Дважды два…

Дважды два – получается пять!

В ПАРКЕ

Садовник в парке бьет поклоны:

Ему сгибаться тяжело.

В костях

дождливые погоды,

В глазах

по-позднему светло.

Он режет ножницами астры,

Садовник – он уже в годах,

И кашель у него

от астмы,

И лепестки на сапогах.

Я по бензиновым разводам

У ранней осени в плену

Бреду,

разломан и разорван,

И в луже облаком плыву.

О Парк Культуры,

Парк Культуры!

Стекает с нимф холодный пот,

Девчонки –

худенькие дуры –

Влюбленно мокнут у ворот,

Полно в салонах

и столовых,

Торгуют пивом и водой…

И надо всем ‒

старик садовник

С намокнувшею бородой.

Он, как Земля,

зеленокровен,

И сам он – колос

и колосс,

Он выше крон

и выше кровель,

И выше чертовых колес…

И парком,

ливнями увитым,

Спешу куда-то я, чудак…

А может, это был Уитмен?

Ну да, ну да, конечно, так!

Вариация

Я хочу рассказать вам сказку.

Или,

может быть,

вам она – лишняя?

Я называю

сказкою лыжною

эту сказку.

Итак,

дело было зимой.

Или,

может быть,

летом?

Но дело не в этом,

и дело

не в следующем…

Дело

в слепом

и стелящемся

тумане

или снегу –

я точно сказать не могу.

Жила-была на свете

одна моя знакомая.

Как ее звали?

Оля?

или

Валя?

Важно ли это?

По-моему, неважно –

может быть,

ае звали даже

Наташей…

Она жила

на окраине

большого-пребольшого города.

Она жила

На Улице Вдоль Железной Дороги.

Ночью

по железной дороге

шли поезда.

Поезда шли по железной дороге и днем,

но днем

на них мало кто обращал внимание –

и без них было шумно.

А ночью –

ночью совсем другое дело,

ночью поезда были слышны!

Но поезда

не мешали спать моей знакомой.

Просто

каждую ночь

она видела один и тот же сон:

она ехала в поезде.

Этот сон

не мог ей наскучить,

ведь каждую ночь

она ехала

в новом поезде

в новые, незнакомые края!

Но однажды

целых четыре ночи подряд

моя знакомая

видела один и тот же сон:

она ехала на Север.

На Север, на Север,

где в склонах пологих

не меньше расселин,

чем в небе – сполохов,

не меньше расселин

в граните, в базальте,

где птицы расселись

на птичьем базаре,

где редкостно солнце,

где, синие в палевом,

карельские сосны

тоскуют по пальмам,

где ночи алеют

кострами-глазами,

где мчатся олени

с большими глазами,

где море и ночи –

едины, едины,

где в небо выносит

зеленые льдины,

где в белых рубашках

гуляют ветра,

где сходят с рыбацких

судов шкипера,

на Север, на Север –

пора!..

Я сочинил эту сказку

в тундре.

Я писал ее в блокноте

на самой дальней буровой,

а ветер был такой,

что даже электрические лампочки

тухли

этой ночью,

лохматой, как Баба-Яга,

буревой.

Вышка простаивала.

Но геофизику было надо

немедленно разобраться

с последним керном,

и поэтому

на вышку

отправились я и коллектор Надя.

Мы вышли на лыжах

одновременно

с поднимающимся над сопками

ветром.

Какая была Надя?

Надя была маленькая-маленькая,

но на лыжах

она становилась втрое больше,

потому что на ней были пимы

и была малица.

Она мне говорила:

‒ Будет пурга,

Ты не бойся!

А я и не боялся.

Я только что получил письмо.

Из Москвы.

А может быть, от Снежной Королевы.

И оно маячило передо мной

И все уменьшалось,

Словно белое пятно,

Словно паруса

Удаляющейся от берегов каравеллы…

Мы с трудом дошли.

Мы растопили железную печку.

И Надя сказала:

‒ Ты молчишь,

А сам что-то знаешь!

‒ Ничего, ‒ ответил я,

‒ ты спой лучше какую-нибудь песню…

Просто

одна моя знакомая

выходит замуж…

«Кто создан для неба…»

Кто создан для неба,

для скорости создан,

а кто-то ведь создан, ей-ей! –

тот каждое утро

встречается с солнцем,

как с рыжей девчонкой своей.

Тот счастлив,

кому широчайшая светит

улыбка

весь день напролет,

и этой девчонки

вернее

на свете,

поверь, ты не встретишь, пилот.

Пусть кто-то твердит,

что земная работа –

машину вести в небесах –

одно только небо

всегда у пилота

в распахнутых гордо глазах;

одно только небо,

вы это поймите!

А дом если вспомнится вдруг,

тогда подмигнет ему

плюшевый Микки,

проверенный,

преданный друг…

И что за беда?

И к чему оправданья?

Не в первый,

а в тысячный раз

есть точный маршрут,

и еще есть заданье,

горючее есть и приказ!

И скорость с тобой

(ты для скорости создан!),

и четверо лучших парней,

и завтра

ты вновь повстречаешься с солнцем –

с девчонкою рыжей своей!

«Жила-была девочка в доме одном…»

Жила-была девочка в доме одном

на улице Не Знаю Какой.

Она из окна выглядывала днем

и, наверное, махала рукой.

Жила-была девочка. Рвала босоножки.

Ела мороженое. Оказывалась в беде.

Свистела в травинку

и брела по дорожке,

только не знаю, по какой и где.

И еще были салки, скакалки, «классы»,

облака, акации, паровозный дым,

и сирени вечером.

И с них кляксы

слизывал туман языком голубым.

Вот и вся история об этой девочке,

о девочке-колокольчике

и о девочке-веточке.

Ее больше нет, и, как это ни странно,

она выросла и взрослой женщиной стала.

А у взрослых женщин взрослые беды.

Она идет по улице под черным зонтом,

каблучки ее тонки, плечи ее белы,

и она никогда не знает,

что будет потом.

Она перелистывает книги и курит сигареты,

и окно распахивает,

и дышит во мгле.

Но когда она повторяет шепотом: «Где ты?..» ‒

я думаю,

это она обращается ко мне…

Я работаю ночью и мотаюсь днем –

уж какой там, к черту, покой!

…Жила-была девочка в доме одном

на улице Не Знаю Какой…

Здравствуй, день!

Здравствуй, день,

ты,

возникший над кромкой Курил!

Мой привет тебе,

день!

Все твои принимаю заботы.

Ты шагаешь легко,

по-рабочему

ты закурил –

и дымами тотчас

к небесам потянулись заводы.

Ты Сибирью идешь –

Лена,

Обь,

Енисей,

Ангара

посветлевшей водою

твою отражают улыбку…

Что за слово –

Сибирь!

Сколько силы в нем,

сколько добра

в белых контурах ГЭС,

что маячат

по-раннему зыбко!

Ты идешь целиной,

и звенят тебе вслед

провода,

и шоферы ведут

вдоль полей

к элеваторам МАЗы…

Мой привет тебе,

день!

Есть в походке твоей

правота,

твоих многих побед

каждый час

тебе кажется мало!..

О таком, как ты есть,

о тебе

прокатилась молва –

днем надежды тебя

звало

каждое честное сердце.

И тебя, наконец,

флагом утра

встречает Москва,

исторический день –

день открытия Съезда.

Верю,

ты не уйдешь –

нет,

навеки останешься ты

алым флагом зари,

полыхнувшим в светающей рани –

день надежды

и день

исполненья заветной мечты,

главный шаг в коммунизм

по великой

партийной программе!

След мамонта (сонет)

Вы знаете, вранье, что мамонт вымер,

что нет такого зверя под луной.

Вы знаете, а я недавно видел

след мамонта в редакции одной.

То был простой галошный отпечаток

на синеглазом стареньком ковре.

И был по-лошадиному печален

взор темных луж на мартовском дворе.

…И первобытный дым стоял столбом,

и мамонты шагами вымеряли

столетия… О Пушкин!.. О Рембо!..

Да, умирали. Нет, не вымирали.

И века для себя не выбирали…

Тот след оставлен не был же слоном!

Баллада о приемнике

Приемник «Мир» подобен был органу,

торжественен,

громоздок

и звучащ.

Как жрец на поклоненье истукану,

я шел к нему

в определенный час.

И раковиной

спящая квартира

гудела в такт

ворвавшимся валам –

все позабыв, как вольный сын эфира,

носился я по радиоволнам!

Еще витали в воздухе запреты

на ряд мелодий, жанров и родов,

и были до оскомины запеты

«Голубка» и «Самара-городок»,

но, пред шкалою в выборе свободен,

я с ходу в джунгли джазовые лез –

что говорить,

какой-то сам собою

рождался

«нездоровый интерес»…

И то, что двор наш общая постигла

для всех дворов тогдашняя беда

(из многих окон в праздники

пластинка

одна и та же слышалась

всегда),

меня вконец лишило вдруг покоя.

Слонялся я,

угрюм и возбужден.

И наконец произошло такое:

приемник «Мир»

я вынес

на балкон!

Что был наш двор?

Квадрат между домами.

И вот, печати с бланками собрав,

уже, побагровевший,

мчался к маме

с предупрежденьем первым домуправ.

Какой-то вихрь

примчал его

и вынес,

он в неизвестность канул до утра.

А следом делегация явилась

от юных обитателей двора.

«Включай на весь!»

«Крути еще попозже!»

«Что домуправ? Печальный инцидент!», ‒

сказал Чижов,

ремесленник-сапожник,

и подтвердил Амельченко –

студент.

«Включай!»,

«Крути!»

Ах, танцы на асфальте,

среди теней арбатского двора!

Качались в танго,

уплывали в вальсе

июльские густые вечера…

Но время шло,

и надо в том сознаться,

что не пойму я толком

до сих пор,

как вдруг однажды

«Лунная соната»,

качнувши тени,

ринулась во двор!

И двор застыл.

Дышали маттиолы.

Притормозила «Волга» у ворот.

И – паузы неслись, как метеоры,

и – этажи придвинулись вперед…

Пусть кое-кто мне многое припомнит,

пускай поставит

многое

на вид –

приемник «Мир»,

я – человек-приемник,

мне приходилось

всякое

«ловить»,

и чувствую, что скоро,

скоро,

скоро

вслед за тобой настанет мой черед,

и – паузы падут, как метеоры,

и – этажи придвинутся вперед!

Скульптор в бане

Э. Неизвестному

Сыны Земли,

вот бог Парнаса,

от вас на вид неотличим.

Как преисподняя,

парная

гудит в тумане

перед ним.

Вкруг головы

лиловый венчик,

но здесь не в моде ореол,

а коли так,

то в руку веник,

в другую – шайку –

и пошел!..

И с ходу

взмокнувшему парню,

что где-то брезжит

ниже всех:

«А ну поддай-ка, паря, пару,

а это что?

Не пар, а смех!»

На лавку жаркую присевши,

квасной вдыхая

сладкий дух,

знаток и зритель он

при сече

с размаху хлещущихся двух.

Здесь подлых нет,

здесь царство потных –

пот-облегченье,

пот-янтарь –

хрипит

ответственный работник,

приплясывая,

как дикарь;

а подчиненный –

вот удача! –

так хлещет –

стонут стеллажи,

и после каждого удара:

«Не любишь критики?

Держи!»

Но вот за дело

бог берется.

Талант творца

и здесь при нем –

и шпарит

шалая береза

по спинам

пышущим огнем…

И все без мыла

точно в мыле:

«А ну, нажми

на этот бок!..»

И в бане бог,

кто скульптор в мире,

и скульптор в бане –

в мире бог!

Но, грохоча глазами

глухо,

он ко всему

лишь с виду глух:

парнасский бог,

он брат по духу

всем,

кто вдыхает

здешний дух.

И знаю я:

в кромешном паре

русоволосым и нагим

родится гимн

российской бане,

России Парящейся

гимн!

Подражание Александру Блоку

Над городом поднимался бледный галдеж.

Заспешили прохожие,

сутулясь,

поодиночке.

Рабочие, оставляя следы галош,

покатили по улицам бочки.

Вышла из парадного – гомон, смех,

звяканье трамваев,

треск мотоциклеток…

Уронила варежку.

В бурый липкий снег

выскользнула мелочь – шесть ясных монеток.

Собирала.

А кто-то вытаращился – глазеть:

весь белый,

грудь валенком,

нос и пальцы крáсны –

и пошла, оглядываясь.

Клейщики газет,

запах хлеба,

таянья и типографской краски…

Только все чудилось:

за спиной, в белизне

смутного утра,

в бульканье капелей

снежный человечек, прислонясь к стене,

плачет

и не может подобрать двух копеек.

Москва предсъездовская

Я двадцать первый год

в Москве живу,

вдыхаю

полумглу ее рассветную

и в ночь,

огнями вывесок

расцветшую,

дыхание,

входя,

перевожу…

Москва – мое второе бытие,

я сам – ее проспекты

и строения:

плохое настроенье у нее –

и у меня

плохое настроение.

Но вот

сентябрьским утром

я спешу,

в лицо туман,

рассеиваясь, дышит…

Мне кажется,

не я стихи пишу,

а их Москва

проснувшаяся

пишет!

Предсъездовская…

Слов не много есть

с таким, как это,

праздничным значеньем;

оно полно

сердец людских

свеченьем,

и в нем

раздумий радостных

не счесть.

Вот встречным в лица

вглядываюсь я –

еще черты

по-утреннему зыбки,

но в их улыбках

гордость есть моя,

и знаю:

гордость их –

в моей улыбке.

Мы тем горды,

что наши есть труды

в труде огромном

ленинской эпохи,

и что в пылу

предсъездовской страды

мы побеждаем

трудности

и сроки.

Пусть разные

у всех у нас

дела –

но, каменщики мы

или поэты,

есть общие

у наших дел

приметы:

высокий смысл

им Партия дала!

Я двадцать первый год

в Москве живу,

и верю я,

как только верят

сердцу:

шагающий

Москвой рассветной

к Съезду –

я Коммунизм

увижу

наяву!

Скоморохи

Вас, шуты гороховые,

судьба не баловáла.

Были вам хоромами

своды балагана.

Колпаками яркими

всех вы

привораживали,

все на свете ярмарки

вы

переворачивали –

на бочках вы плясали,

пусть бы так

попробовали!

На бога вы плевали,

на царя

поплевывали!

Злые да горластые,

дорогами русскими

шли вы,

синеглазые,

босые,

русые…

Куда вы шли – неведомо

с верхом балаганным…

<…>

шли вы до Дона –

была бы вам

воля –

вот вы и дома!

Вам вслед

бояре важные

поглядывали косо,

но

с песенками вашими

на них

точились косы.

Да, шли вы

против сильного

за правду,

за искусство –

в глазах

лишь небо синее,

ни тучки,

ни испуга!

И за ваше

многое

на войне с хоромами

кланяюсь я в ноги

вам,

шуты гороховые.

Сердце

Ничего не пощадили –

ни хорошее, ни хлам.

Все, что было, разделили,

разломали пополам.

Отдал книги,

отдал полки…

Не оставил ничего!

Даже мелкие осколки

отдал сердца своего.

Все взяла.

Любую малость –

серебро взяла и жесть.

А от сердца… отказалась.

Говорит, другое есть.

Последнее письмо

Нет, что-то есть такое выше

разлук

и холода в руке!

Вы снились мне…

<…>

И я, как в милом сновиденье,

все принимаю без границ,

все…

Даже узкое презренье

полуприщуренных ресниц.

Знаю Революцию живой!

Свысока взглянув,

как с крана башенного,

мне сказал сосед мой пожилой:

‒ Революция

тебе, голубчик, бабушка,

я ж ее, браток, знавал живой.

Все вы нынче умники

да судьи,

а глядишь – от трудностей бегут!

Так что ты

давай поменьше суйся,

без тебя

кто надо

разберут.

Разберут, конечно,

где неладно,

тот, кто надо,

верно разберет…

Ну а вдруг возьмется

кто не надо –

разоВРЁТ.

И дальше – разовьет,

и потянет ложного болотце

на слова, в дела,

потом – в умы…

И тогда

мне тоже

не бороться?

Руки тоже

вовремя умыть?

Ничего,

«полезные советы»

на ходу,

за несколько минут

разные

«по лестничной соседи»

«молодым товарищам» дают!

Только мне

нисколько не тревожно

за советы их,

за сплетни их с женой –

я ведь не когда-то,

я сегодня

знаю Революцию живой!

Уходящим людям

Уходящие люди, куда вы деваетесь?

С кем встречаетесь вы в тесноте городской?

В чьих прихожих, усталые, вы раздеваетесь,

в чьих далеких руках ваш недолгий покой?

Вы уходите в ночь и уходите в сумерки,

или в утро, средь сизой спеша воркотни.

Если женщины вы – то уносите сумочки,

а мужчины – то просто, подняв воротник…

Как я вслед вам гляжу – человек остающийся –

но такой же, как вы, уходящий – для вас!

Вы прощаетесь – грустные, злые, поющие…

С кем вы будете через какой-нибудь час?

Вас уводят события пылью и лужами,

и вернуть вас мне власти судьба не дала.

Все же я, как могу, поручаю вас лучшему,

уходящие, я вам желаю добра!

И еще я желаю вам ‒ честно, не жертвенно,

сожаленья о вас ни на грош не тая:

пусть вас любят, как я, уходящие женщины

иль хотя б вполовину, хоть в четверть, как я…

«У губ, нарисованных броско…»

У губ, нарисованных броско,

морщинка легла от угла.

На тоненьких ножках подростка

ты, кутаясь, мимо прошла.

И в вязаной шапочке лыжной,

с румянцем от глаз и до скул,

как ртуть, на морозе подвижный,

юнец за тобою скользнул.

И я угадал за мгновенье,

и я увидал вместе с ним

заученное удивленье

взметнувшихся к небу ресниц…

Потом он прошествовал гордо

с улыбкой твоей у плеча.

И сердце под самое горло

в груди подступило, крича.

И все тебе вслед обернулось,

вернуться назад не моля,

моя уходящая юность,

последняя сказка моя…

Ноябрь 1961

Октябрьские строфы

О молодость страны,

вступившей в Сорок Пятый,

ты – молодость идей,

которым жить вовек!

Проложен верный курс –

тот курс, однажды взятый,

отмечен чередой

величественных вех.

И первая из них

как знамение века –

железный силуэт

страны-броневика,

штыки,

штыки

и – ленинская

сверху

простертая вперед ‒

в бессмертие

рука!

Он жив среди людей,

его заветам верных.

Тепло его руки –

тепло мильонов рук.

Он – партия его.

И первыми из первых

шли коммунисты в бой,

идут они

на труд!..

Закончен съезд в Кремле,

и в озаренье света

к станкам

и на поля

спешат его гонцы.

Октябрьские ветра

кружатся над планетой

и правду Октября

несут во все концы.

Окраины. Повествование

Вкус ливня первых тяжких крапин

храня в обветренности губ,

жил паренек в пыли окраин,

от неуверенности груб.

Непримечательный подросток

тянулся ввысь, как от дрожжей,

сред неба, улиц, ржавых досок

и невысоких этажей.

Вдоль улиц тихих и наклонных

трехтонка редкая плыла.

У серых стен тусклооконных

играл он в решку и орла.

Пил квас из кружки с рыжей пеной,

бегом по лестницам шумел

и сам себе в любови первой

никак признаться не умел…

Но оказалось, что окраин

полусмешное бытие

его души коснулось краем

и не проникнуло в нее.

И все забылось постепенно:

черты домов, черты людей,

июльских крыш густое пекло

и вкус пролившихся дождей.

Все это кануло. И ныне

уже который год подряд

над ним дожди идут иные,

иные голуби летят.

И это плохо и не плохо,

что перед ним в какой-то час

вдруг заслонила вся эпоха

свою же крошечную часть.

Но неизбежно то мгновенье,

когда в нем что-то загрустит,

и пыльной ветви мановенье

его тогда оповестит.

И в нем всплывут в туманной рани

фрагменты улиц, память чувств…

И будет все как на экране,

и лишь не в фокусе чуть-чуть…

3 февраля 1962

Окраины. Монолог

Не захвален и не охаян –

просто труженик рядовой,

я дружу с пустырями окраин,

с незаметною их травой.

И все чаще недаром снятся

детства канувшего дворы,

где белье голубое

не снято,

позабытое до поры.

О окраины!

Спозаранку

у окна моего стою.

Женщин в фартуках перебранку –

вашу музыку узнаю.

Слышу крышки их и тарелки,

слышу шлепанцев их шаги.

Кухонь газовые горелки

мне священны,

как очаги…

Так легко мне,

и так обычно,

и душою спокойно так

средь живущих себе не пышно

скромных улочек-работяг.

Мне единственнейшие судьи

не откуда-нибудь извне:

обитателей здешних

судьбы,

отразившиеся во мне.

Маляры,

слесаря,

портные,

продавщицы,

учителя –

все как есть до того земные,

что не помнит о них земля.

Шофера и официанты…

Так мне родственны неспроста

незаметные их таланты,

незаметная доброта…

Если вырос к неправде лютым

и в борьбе понимаю долг –

пусть останусь я этим людям

навсегда незаметен и добр.

Есть борьба.

Но иное свойство

существует в мире не зря:

незаметное то геройство

просто жить

и не делать зла!

И хоть первое выбрать должен,

но призванием дорожу

потому лишь,

что людям добрым,

незаметности их служу.

Бессмертны песни Революции!

Бессмертны песни Революции –

Их не убить и не забыть,

К ним не должно быть равнодушия,

И к ним его не может быть.

Вот над толпою песен модных –

Забытых, новых, всех подряд –

Они стоят в своих обмотках,

В своих буденовках стоят…

Они живут на свете этом,

Звенят в бездонной синеве

Непрекращающимся эхом

Тех первых залпов на Неве!..

Когда нам надо сил набраться,

Когда нелегок нам подъем –

Мы их поем. Поем на Братской,

И в Кулунде мы их поем!

В рядах строителей бессменны

Напевы их и их слова…

Они воистину бессмертны,

Как Революция сама!

II.

Да, мы поем вас, песни Революции.

Вы нам нужны. Нам тяжело без вас.

Вы для отцов и дедов были лучшими,

Вы лучшие из песен и сейчас.

Мы на привалах кратких отдыхаем,

Идем через тайгу, через пургу,

Мы ветру, в спор вступившему с дыханьем,

Глядим в лицо, как вы – в лицо врагу.

Морозит нас и нас дождями мочит,

Ознобом бьет за письменным столом…

И мы, порою вслух, порою молча

Вас, песни Революции, поем!

Мы правду от неправды отличаем,

И мы за вашу правду без прикрас!

За все, что есть при нас, мы отвечаем,

Как и за все, что будет после нас.

И мы поем вас, песни Революции!

Съезду

Середина трудного века –

Века буден, века войны,

Революций трубного ветра,

Светлых целей и целины –

Середина века открытий,

Стой за правду, борись, твори!

Вот шагают с душой открытой

По Земле солдаты твои!

Это те, кто вставал в окопах,

Поднимая в атаку взвод,

Кто в тылу в песках и болотах

За заводом строил завод…

Их ракеты, их самолеты,

Уголь, хлеб, стихи, города –

Ты получишь в счет семилетки

Раньше срока, страна труда!

Ты получишь в подарок Съезду

Сотни тонн сырья и сырца…

Это – Партии, это – сердцу,

Это – будущему, заре,

Это – Двадцать второму съезду,

Это – первому в мире средству

Счастье выстроить на Земле!

Монолог

Посвящается памяти Патриса Лумумбы и его соратников, злодейски убитых в Конго

Внуки вставших за лучшее,

Дети вставших за лучшее,

Дети павших за лучшее,

В этом веке особом,

Первая Революция,

Дышим твоим озоном!

Наполняются легкие

На всем белом свете:

В Стенливиле и в Лондоне –

В бою и в пикете.

…В разных сторонах света,

Как наши отцы,

Умирают поэты,

Умирают борцы…

Вспоминая о ком-то,

Идут на расстрел

Три товарища в Конго.

А над Конго – рассвет –

Тают радуги-луки

Палачам их назло…

Так же вяжут им руки,

Как вязали Лазо!

Всеми муками мученная,

Их великая дума

Смотрит мудро и мужественно

В карабинные дула.

Ей не быть похороненной,

Не погибнет она:

Будет жить по-хорошему

На Земле их страна!

И ничьи карабины

Не помогут врагу…

А в России — рябины

По пояс в снегу,

А в России — ракета

Стартует в рассвет…

Светлой правде поэта

Не страшен расстрел!

Мир за лучшее в битве,

Мир борьбою гудит –

По великой орбите

Эта правда летит…

Высотный дом

Дом

Вышел,

Словно бас,

На бис.

И,

Превалируя над миром

Своим барокко

И ампиром

Скосился вниз

Через карниз.

На жару,

На пыль,

На день,

Гордясь

Своей прекрасной

Массой,

Со снисходительностью баса

Отбросил он

Сырую

Тень.

А кто

Тотчас же

В тень проник?

Проникли.

Спрятались.

Прижились.

И вдруг вовсю

Закопошились!

А дом

И дум

Не знал про них.

Когда я стану

Домом

Сам,

Я,

Вопреки любым законам,

Не брошу тени

И балконом,

На страх

И совесть

Всем глазам!

II.

Жара

Вжимала след

В гудрон.

Ее энергия –

Распадом –

Могла проникнуть

В каждый атом

И сбить

С орбиты

Электрон.

За горло схваченные

Зноем,

Пыхтя,

Потели толстяки,

Держались за воротники –

И все же

Было все

Теснó им.

Но

На детсадовском дворе

Из беготни,

И резких криков

Слагалось,

Многим потным

В пику,

Иное мненье

О жаре.

Зал

Был

Зал

Стеклянный

И бетонный –

На откровеньях

Арматур.

Он был

Не актовый,

Не тронный,

Он

Был натурой

Для натур.

Был

Зал

Задачей человека;

В нем

Пело

Тело

И металл.

Из помещенья

В синтез века

Спортивный зал

Перерастал.

Рука

Она подала мне руку в перчатке –

Скрипичную руку в скрипящем перлоне,

Я ее взял равнодушно и четко

И подержал у себя в ладони.

Я руку ее упрекал в безупречности,

В отсутствии сухости соды и соли,

В тонкости пальцев – взамен их прочности,

В том, что рука не знала мозолей.

Она не хотела царапин и ссадин,

Она не умела держать

И дрожать,

Она не имела усталости за день –

и моего пожатья.

Заводы

Похолоданье.

Вихри пыльные.

И солнце, голову склонив,

Свои лучи, уже бессильные,

Дарит пространству сжатых нив.

Вода в канавах стынет ржавая,

Вот-вот замерзнут все пруды,

Но за заставой

Величавые

Шумят заводы,

Как сады!

Фонтаны бьют

Фонтаны бьют.

Иду среди фонтанов,

Их пылью радужной старательно дышу,

Дышу – и все. И смысла не ищу

Ни в радугах,

Ни в дугах их фатальных!

«Мне нужен человеческий катáлог…»

Мне нужен человеческий катáлог,

Где, словно запыленные тома,

По полкам улиц, по шкафам кварталов

Расставлены тяжелые дома.

Мне многие уменья пригодятся,

Что всем другим уменьям не чета –

Мое уменье снова прикасаться

К случившемуся даже не вчера:

Пустой квартал был четким, как на плане,

Дремали постовые на постах,

Квартал парил над городом, как планер,

Своих карнизов крылья распластав…

О, мне дано совсем другое знанье,

Дано не знать любых других цветов,

Чтоб кто-нибудь по улице, как знамя,

Пронес букет карминовых цветов.

«Седые сумерки с неяркими огнями…»

Седые сумерки с неяркими огнями

Вошли в мое закрытое окно,

Не потушили лампу, не обняли,

Не высветили что-нибудь одно.

Седые сумерки, подобие сутаны,

Прошелестели к запертым дверям,

Моей усталости расправили суставы,

Над головой снижая потолки.

Седые сумерки – преддверие у ночи,

И лишь заботливая тишина

Им чем-то мягким пеленала ноги,

Чтоб не была их поступь тяжела.

Смотрели матери, как дети засыпали,

Свежели от дыхания ребят,

Дышали сумерки, и будто засыхали

Страницы мною начатых работ.

Как счастлив тот, кто в сумерках не видит,

Кого они не связывают вновь,

О как несчастлив, кто из них не выйдет –

Не в день, не в утро, а хотя бы в ночь.

«Седые сумерки» не зря они зовутся,

Но что тогда им надо от меня?

Я их отдам кому-нибудь за утро,

Уже на утро я их обменял!

«Ты идти не хочешь под окна…»

Ты идти не хочешь под окна –

И подолгу стоишь под окнами.

Ты отлично знаешь подонка –

И по-доброму ты с подонками.

Ты сначала не веришь книге –

И читаешь всю до конца;

Ты же прав, ты же против, крикни!..

Поднимаешь ты руку «за».

Ты на Красную площадь ходишь,

Ты в колонне шагаешь с нами,

Ты пройти со знаменем хочешь –

И тебе доверяют знамя.

Ты умеешь читать морали,

Ты со знанием учишь умно,

Что под знаменем умирали.

Ну а сам ты сумел бы, умер?

Сколько надо молчишь – немножко –

И спокойно даешь ответ,

Не стесняешься и не мнешься:

— Да, конечно.

Конечно, нет!

Как и я, ты родился после,

И не видели мы с тобой,

Как на белом военном поле

Это знамя рдело, как боль…

Только ты на собраньях подолгу

Рассуждаешь про это, про то

И поддакиваешь парторгу,

Потому что ведь он парторг!

Только я при любых условиях

Не составлю тебе чету,

На каком ни словили бы слове,

На каком ни держали б счету.

Потому что борюсь не за праздность,

Чтоб нажить и костюмов нашить.

С человеческим словом «правда»

Я хочу в коммунизме жить.

Голуби

Пролог

Голубые глобусы.

Классы. Голоса.

…Голуби, голуби

Уходят в небеса!

О шум надкрылий,

Как шум шуги,

Сразу покрывший

Все шумы!

Как бы со старта,

Роняя перья,

Уходит стая

В небо апреля…

А мы ставим кляксы,

Меняемся перьями.

А мы всем классом

Идем на пение:

«Летите, голуби, летите…» —

Над средней школой

Имени Зои –

Голуби, голуби

В синем звоне –

Над успевающими,

Над двоечниками,

Над подрастающими

Нашими ёжиками,

Над кителями,

Над учителями –

Голуби…

«Несите, голуби, несите!»

Летите, смелые,

Взлетайте, тайте

Аплодисментами

В Зеленом театре –

Бейте крылами,

Нас осеняя,

По-над краями

Земли всея:

По-над горами –

Под облаками –

По-над годами

И над веками…

«Народам мира наш привет…»

А мы бродили

В траве по шею.

Мы находили

Каски в траншее.

Как на параде

«Смирно» стояли

И на панамы

Их примеряли…

Мы следим за стаями,

Бьет в глаза свет…

Что-то с нами станется

Через десять лет?

…что с нами станется?

«Летите, голуби, летите!»

Будут ли бури

С бегством, с бедой?

Будут ли бухты

С тихой водой?

Будут ли МАЗы,

Над потоками мчащиеся?

Будут ли мамы,

Нам платочками машущие?

Новую скорость

Век наберет –

или все будет

наоборот?

«Летите, голуби…»

…голубые глобусы.

Классы. Голоса.

Голуби, голуби

Уходят в небеса!..

Десять лет спустя

Ах, дождь какой отчаянный!

Не видать земли…

Автобусы отчаливают,

Словно корабли.

С отливами, с приливами –

Как океан, гроза!

…и платьице прилипшее.

И челка. И глаза…

Стоишь одна, без зонтика,

Всего дождя среди –

И липнет он бессовестно

К коленям и груди.

…автобусы отчаливающие,

Автобусы причаливающие.

И с каждым ты отчаиваешься,

Словно с кем-то прощаешься,

Словно ждешь кого-то –

И никто не прибывает…

А на тротуаре

Воды все прибывает,

А вдоль тротуара

Несет этикетки,

Расклеившиеся мундштучки

От краснопресненских сигарет,

Горелые спички,

Сбитые листочки,

Кусочки хлеба из голубиных кормушек

И мало ли что еще…

И в ливне зеленом и в шелесте тонущий

Мир, номерами маршрутов маня,

Сделавшись вдруг остановкой автобусной,

Проносит события мимо меня…

Куда мне вскочить? На какую подножку?

Я сколько хотите сложу и помножу…

Что толку? В кармане моем аттестат

Как адрес,

По которому больше не проживает адресат.

Как быть?

Ты, в платьице, бьющем по мокрым коленям,

Тебя называют моим поколеньем.

Так что же ты медлишь?

Чего же ты ждешь?

…в какие ты метишь? В кого ты пойдешь?

Я верю в ночи и верю ночам –

Им можно верить, ей-ей!

А та была началом начал

Всей взрослой жизни моей.

Стихали писк игрушечных дел

И дел настоящих эхо.

Был мною прожит обычный день,

И ночь наступила эта.

Я, помню, вышел и, помню, шел,

и, помню, куртина тлела…

Я был в ковбойке, и каждым швом

Ковбойка чего-то требовала.

Чего-то требовали дома,

Шаги, за углом стихающие,

Чего-то требовала вода,

С листвы на асфальт стекающая,

Не спали арки, ждали сады,

Преследовали провода…

Я ж смутен был, как стакан воды,

Зачерпнутый возле дна.

Я лист сорвал, и воздух был густ,

И мост… И под ним – река…

И был росы перепутан вкус

С горечью черенка.

…И мне как будто во всем везло,

И был я устроен где-то…

— Товарищ Володя, вам тяжело?

Выкладывайте, в чем дело?

— «Товарищ Володя?» Вы это мне? –

Я поднял глаза и лишь

С трудом разобрал: в сырой полумгле

Передо мной Ильич.

Он стоял рядом. Пела вода.

Табаки опадали оземь…

— Владимир Ильич, — я решился, — да,

Мне тяжело. Очень.

От слов несказанных тяжело.

Смолчал. Себя пожалел.

Думал, так легче. И как назло,

Вышло в сто раз тяжелей…

Да было б только это одно –

Я, право, сумел бы, справился бы!

…и плохо не то, что много дано,

А плохо, что мало спрашивается…

Вот мне б, к примеру, вырастить сад

Доверили люди сведущие –

Но только мне надо, чтобы я сам

Отвечал за каждую веточку –

О, тот сад был бы шумящ и зелен,

И в нем бы иволга пела!

А про меня: «Ну куда он лезет

Раньше, чем батька, в пекло?»

Так как же, Владимир Ильич? Ведь вот

Если возьмем из прошлого:

Этак Матросов на пулемет

Послал бы своего ротного!

А ГЭС, а газеты, а хлеб, а тундра,

А шахты, а целина?

Я понимаю, доверять трудно,

Но доверять надо!

Большеголово, рыжеволосо

Он смотрит. Жилка дрожит.

— А вы – вот что, товарищ Володя,

Вы помните: время жить!

О, время жить! И верить рукам

Своим, и другим, и стольким!

…И солнце грянуло по верхам –

По зеркалам, по стеклам…

Я брел по городу – вкривь и вкось

Вдоль улиц меня несло –

И лучи пробивали меня насквозь,

Как утреннее стекло,

И был тот час, когда в честь зари

В барабан бьют воробьи…

И на глазах делами Земли

Становились дела мои!

И когда окрепли уличный шум

И сутолока дневная –

Я знал: на дела идут, как на штурм,

Ни пяди не отдавая…

Да будут дела!

От Бронной до Братска, от Трубной до Бийска

За воды, заводы, сады и мосты –

За что бы ни брался, за что б ты ни бился,

В ответе не кто-нибудь – ты. Ты.

И пусть говорилось об этом немало –

Слова есть слова, не словами учить –

Да будут дела! И картина немая

На сто голосов для тебя зазвучит!

Да будут дела!

И именем Бронной, и именем Братска

Со всеми, кто против, за них надо драться,

И, ушибаясь, труднее просить,

И, ошибаясь, усмешки сносить…

Но главное – понят ты или не понят,

Но главное – счастлив ты или в беде –

О каждом, где б ни был он, сверстнике помнить,

И трижды – о каждом, кто вовсе нигде…

«Такая живая…»

Такая живая,

Ты руку мне вслед

Протянула

И вдруг

У дороги

Как будто

Заснула,

Точнее, застыла.

Я видел тебя

Силуэтом.

Я все удалялся.

И мрак

Сопрягался

Со светом.

И даже деревья,

Так же как ты,

Застывали:

В подчеркнутых позах

Их сумерки заставали,

И даже вороны

На ветках у нихцепенели

И сами являли

Какие-то степени елей!

Но я продвигался,

Чтоб выйти скорее

Из ночи –

Я шел ей навстречу,

Чтоб сделать ее

Покороче!

И утро

Не будет ко мне

Обоснованно строгим –

Ведь я

Был не ты,

Ведь я

Не застыл

У дороги.

Девушка из северных рун

Не знающая дерзости

И силы моих рук,

Пришла ко мне девушка

Из северных рун.

Ее платье ветром выткано,

Пурга свила волокна.

Она со мной на «вы»,

Моя судьба светловолосая.

Протянут стебли хищные

Белые цветы –

В тростниковой хижине

Она мне скажет «ты».

Под самым синим небом

На оранжевом песке

Потянет сильно, нежно

Она меня к себе…

Года пройдут, как путаница

Солнца и луны.

В волосах у моей спутницы

Белые лучи,

Но на чудесном лебеде

Я с ней улетаю,

И в полудетском лепете

Ее уличаю…

Не знающая дерзости

И силы моих рук,

Пришла ко мне девушка

Из северных рун.

«Зима это? А может, не зима…»

Зима это? А может, не зима,

И ты сама настолько неземна…

Луна одним лишь снегом с небом связана

И кажется холодным нимбом святости.

Дыханье ветра – снег понесся косо…

Уходишь ты, его вплетая в косы,

Снежинки зацепились за ресницы…

Ведь ты могла мне даже не присниться!

Иверия

Ночь. На платанах лунные просветы,

Безжизненно протянуты проспекты…

Я выхожу. Весь город под рукой.

Я сторону проспекта проторяю,

На стороне одной себя теряю,

И женщина проходит по другой.

Величественна в статике движения,

Как среди ночи день, она странна,

Так безупречно тень ее стройна,

Она и тень – одна или две женщины?

Потрескивает крылышками ветер,

Мне кажется – проснулся я во сне,

Свободном от неверия. И верю я:

Таинственная древняя Иверия

Вокруг меня, и всюду, и во мне!

Здесь многие сердца оробевали,

Здесь пили до последнего глотка

Немеркнущие темные глаза

Прекрасной Манани Орбелиани.

Но я не сплю. Весь город под рукой.

Я сторону проспекта проторяю,

На стороне одной себя теряю,

И женщина проходит по другой.

Моя осень

— Вы опять простужены, продрогли?

Что же вы стоите на пороге?

Вы ко мне сто лет не заходили

И стихи опять не захватили!

Сколько раз показывали вежливо:

— Вот сюда, направо, здесь и вешалка,

Проходите, сядьте, отдыхайте.

В комнаты, где первое дыханье

Перебито чудными картинами,

Перевито чуткими гардинами,

В комнаты, где в тонких рамках окон –

Словно полотно – сырая осень,

Я вхожу заученным, обыденным,

Не замученным и не обиженным;

Я стою со шляпою у двери…

Я скажу — со шляпою у двери:

«Я себе пока что сам не верю,

Я вам не позволю верить мне!»

Но опять с портфелем на ремне,

Как с уроков, я срываюсь в город.

Как сурово он срывает, гонит

С панорам коробчатой Москвы

Листьев лип короткие мазки!..

Осенний гомон, одетый ливнями…

О серый город, продетый лифтами,

Весь на ветру – поднявший воротник! –

Твои уроки поздние полезны:

Ночные переполнены подъезды

Теченьем полувнятной воркоты;

Окраины запутала распутица…

А мне со стольким надо бы распутаться,

С такими же, как я, с другими свериться.

Зайти меня просила мояя сверстница.

Мальчишке женщина открыла до звонка:

— Молчишь? Ну что же ты, ведь я тебя звала.

Мне нелегко. Быть может, это осень.

Я знал ее недолго и не очень,

Я помню ее первые шаги –

Они были неверны и шатки;

Она сама не знает, что с ней стало,

Глядит продолговато и устало,

Синеют сигареты, догорая…

Кому она на свете дорогая?и ложь ее, и правда – обе с нею,

Я путаюсь, я что-то объясняю,

Но я себе и сам еще не верю,

И снова я – со шляпою – у двери –

Я снова и простужен, и продрог,

Мне надо перейти через порог

И в комнату войти, и в рамках окон

Застать остановившуюся осень…

Но прежде чем сказать, что я обыден,

Никем не возмущен и не обижен,

И не ношу портфеля на ремне,

Я тихо говорю: «Не верьте мне».

Письмо

Я жду письма.

Я спрашиваю у знакомых

— Придет оно?

А спрашивать не надо.

— При чем оно? Оно же ведь не наше!

— Ах, да!

Их удивление законно.

Я улицы легко перебегаю,

Я сны перебираю не приснившиеся.

Ясны мне перспективы не проснувшиеся.

Я улицы легко перегибаю

И склеиваю серые конверты.

Что ж, может быть, и это мне поможет.

И что за девушка письмо туда положит,

Нахмурится, конвертиком помашет?..

И что за девочка отправит мне конфеты?

Узнает ли меня, ее достойного,

Из-за ресниц ли или из-за мудрости,

Из-за реки ли или из замужества,

Из возраста, быть может, и дошкольного?

Я улицы легко перегибаю

И склеиваю серые конверты.

Я сны перебираю не приснившиеся.

Ясны мне перспективы не проснувшиеся.

И что за девочка отправит мне конфеты?

На улице

Как будничны все проявленья участи

Немногих непроверенных на деле:

Ходить все вдоль – и говорить, что — улицы,

И знать, что эта улица – неделя…

Ходить все вдоль, дойти до поворота,

Ускорить шаг, на многое надеясь –

И прочитать в табличке на воротах

Знакомое название «Неделя».

Но вот, врученный странному капризу,

Ты выбегаешь на асфальт и дождь,

По городу, как будто по карнизу,

Ты осторожно, не дыша, идешь,

И каждая прохожая улыбка

Не просто так, не простов октябре,

Она чего-то большего улика,

Знакомого и нужного тебе!

И будничной не кажется морока –

Она твердит про это и про то,

И ты идешь, от легкого мороза

Не пряча руки в легкое пальто.

Дым

Горели

Печи:

Грели

Плечи,

Бумаги клочья

Пламенем встречали;

Укорачивали ночи.

Дрова кричали –

Каждый

Выкрик,

Привычный выстрел,

Зализывался шелковыми вспышками.

Отлитая

В один период с пушками

Сковорода

Жонглировала пышками,

В пене пузырьков и жилок

Бесился жир.

Бесился с жиру.

Горели печи,

Так

Или

Иначе,

Принадлежало им

Каминов тленье,

И паровое отопленье,

Гудящих топок

Исступленье

И пыл костра,

Когда привал

Вступает в полные права,

Вулканический провал.

Горели печи

И не остывали…

Горели печи

И не уставали,

Дымоходное

Подобье плача

Почти

Не слышно было,

Но тем паче

Оно

Обозначалось, плача

О том,

Что было

Быть

Должно иначе –

Слвсем иным

Задумчивым

И медленным –

О том, чем вы

Считали

Дым.

Считали вы его

Пустым,

Считали вы его

Простым.

Слзнайтесь: вечером и днем

Вы

Мало думали

О нем,

Вы

Мало

Думали

О дыме –

Вы были

Очень уж простыми,

Вы

Просто потеряли

Сложность

И совершили вы оплошность.

Все

Получилось

Очень просто:

Вас

Паровоз

В вагоне вез,

А вы боялись,

Чтоб

На простыни

Вам

Ветер

Дыма

Не принес,

Вы млели,

Вы потели,

Но

Не

Открывали вы

Окно.

Природа воздуха

Сама

Из дыма

Строила

Дома;

Что

За беда,

Что

Ветром

Шалым

Она их сразу

Разрушала?

Дым,

Не являясь долговечным,

Бывает вещь,

Бывает

Вящ,

Дым был,

Дым есть, дым будет вечным,-

Всего лишь

Он

Переходящ,

Всего лишь

Он продукт

Горенья,

Но так ли он

Всего лишь он,

Всего лишен?

Горят поленья,

Сгорают мысли поколенья,

Буквы корчатся,

Дым идет в глаза,

И плакать

Хочется…

Быль

Сгорает,

Мебель,

Клочки стихов,

Значки прелюдий.

Людей

Сжигают

Сгорают

Люди.

Смотрите же на дым!

Его

Восстание –

Врастанье в небо

Черным

И седым

Всепомещенья,

Всепрощенья!

Въедайтесь в дым –

Глазами

В дым!

Блок

Перебирая слов обломки

И встреч и ссор их вечный сор,

Я снова вижу сон о Блоке,

Прервавший мой обычный сон.

Я помню это пробужденье

И обнаженье подоплек:

Застывший посреди движенья

Смертельно серый потолок,

С него свисающие стены,

Их непростая белизна

И те же сцены, те же сцены

Собою прерванного сна.

Я вижу сжатые стенами

Кривые улицы Москвы,

Я слышу: брошены стенанья

Из окон в окна, как мостки,

И тут же, судорожны, цепки,

Худые пальцы нищеты

На место изб у ветхой церкви

Кладут щепоть гнилой цены…

О скорбность строгая вокзалов

И неприкаянность забот!

О ты, безропотность вассалов,

Сохранность головы господ!

И мимо черного пролета,

Тревожа замерший проспект,

Летит холодная пролетка

На серый площади просвет,

И над сырой громадой блока,

До пят спеленута плащом,

Сутулится фигура Блока

И звезд касается плечом.

Утро

Утро на небе,

На домах, на снах,

Один только я

В него не закован.

Один только я

Пробираюсь в носках

По улицам

Под окнами своей знакомой.

Встречаются люди

В последних снах,

Просто во сне.

Не во сне будет просто ли?

Улыбаются люди,

Складками с них

Розовые

Ниспадают простыни.

Город

Одному только мне предстает,

Порученный очертаньям и краскам

Размытым…

Я иду,

И ко мне никто не пристает

С вопросом,

Почему я иду разутым.

Дышу я в неясные лица предметам –

Еще более

Становятся они размытыми,

И хочется мне,

Чтоб утрами летом

Люди не спали,

А ходили разутыми.

Октябрь

Серьезный, преисполненный заботы,

Ответственный за блага и труды,

Он дышит в сердце каждого завода,

Вдыхая искры в дым его трубы.

На Севере, на Юге, на Востоке

Всех дел его большая правота:

Он в глушь тайги бросает новостройки,

Теченье рек вливает в провода;

Свершеньем сказок он ломает косность

И, отбивая град ее обмд,

Он красным цветом вчерчивает в Космос

Светящиеся полосы орбит.

Он стадионы наполняет небом

И там, среди полосок меловых,

Стремится каждым мускулом и нервом

к побитию рекордов мировых.

И вся Земля, земных полей полотна,

Земля – от миллиметров и до миль –

Ждала его великого полета,

Открывшего дорогу миру в мир.

Уже никто мечтой себя не тешит

Любовь к нему у мира отобрать,

И над Землею реет, как надежда,

Пылающее имя Октября!

Стихи о запасном игроке

Я игрок запасной,

Тренируюсь на маленьком поле.

Пошутили друзья за спиной:

— Наиграется после!

Я друзьям улыбаюсь,

К траве нагибаюсь –

Наиграюсь,

Конечно же, я наиграюсь…

Но трибуны, трибуны

До самого неба наполнены,

А команда моя без меня

Раз за разом выходит на поле,

И пока что не мною

Удар и направлен, и прóбит

По воротам команды неправой,

Играющей против.

Я судье не судья,

Но тем более и не помощник,

Потому что на поле друзьям

За подножками ставят подножки!

Мне нужны тренировки.

Но все же – одни тренировки…

А удары точнеют,

Обводы сложны и не робки…

О прижатый к вискам

Свежевылитый ветер с Востока

И стремленье навстречу свисткам,

Ну а страха – его ни вот столько!

И улыбки друзей,

И они на минуту забыли

О тяжелых голах –

Тех, которых они не забили.

Конец лета

В листву зачесывая слитки паутины,

Как преждевременные пряди серебра,

Находит лето слишком поэтичным

Такое проявленье сентября.

Ваятель, оставляя свою лепку,

Отходит в сторону на несколько шагов,

Со стороны приглядываясь к лету,

Ловя приметы будущих штрихов.

Дождись его, дождливая пора,

Зачинщица осеннего разбора!

Крепчает почерк легкого пера,

Значительней становится работа…

Вини во всем, ходящем ходуном,

Черты его характера дурного,

Который был тобой ему дарован

Без помыслов о ком-нибудь ином.

Он творчество пройдет, как твой предмет,

В упрямой недоверчивости лету,

И только с чередой твоих примéт

Он примет августа положенную лепту.

Фиолетовый ветер

Фиолетовый ветер,

Посети мои зыбкие сени!

Ночь.

И крадется дождь завидневшимся садом.

И вот –

Отуманит,

Обманет улыбками блеклых сиреней

Вдохновение –

Чудо средь мытарств моих и забот…

Ветер бледных чернил,

Я тобой мою душу наполню.

О, как флаг перемирия,

Эта бумага бела!

Сумасшедший звонарь,

Я бегу на свою колокольню.

Бога нет надо мной.

Только небо

И колокола!

Нет войне

Свои слова

Я буду бросать на ветер –

Может быть,

Из-за них

Он никогда не стихнет.

Каждое слово – стих,

Отраженный в собственном свете,

Не стих – только одно –

Не стих –

Нет.

Под луной

Столбенели до неба

Голые сосны.

Ночь сама

Вылезала на холст, тиха,

Над улицами

Из точек квадратных сот сны

В воздухе строились

И становились – в стихах.

«Нет» — слово.

Чтобы сказать такое,

Стих слаб,

Стих снова

Возлюблено лижет хвою,

Стёк с лап,

Растекся хиленькой лирикой,

Разбрызгался пузырем идей,

Тихонько сказал:

«Я – желтый»,

Потом погромче:

«Я синенький».

Посторонний не выдержал,

Крикнул:

— А красный для «нет» где?

В ногу идут

Миллионы жизней –

Во все цвета

Озаренные буднями.

Природа –

Что ж –

Так и дрожи с ней?

Взято

Всесилие Будд нами!

Для нас природа –

Глинная мягкость,

Пальцем наук

Придаем ейформы.

Разгрызенная

Атома ляг кость!

Что уж там

Говорить про форумы.

Я хочу,

Чтобы жизнь была

Необычно яркой,

Чтоб любая мудрость

Любому была проста,

Я хочу,

Чтоб с земли

Начиналась арка

Межпланетного,

Привычного всем моста.

Я хочу,

Чтобы так же

Стояли сосны,

И таким же влюбленным

Лунный качался свет.

Чтобы так было –

Огромным

И ветроносным

Станет слово «Нет».

«Нет» — слова

Я поручаю ветру.

По одному оставит

В каждой

Пускай

Стране.

Сотни отточенных «нет»

Сойдутся к общему центру –

Кошмарнейшему кошмару-

Войне.

Письма

Ни голоса. И ни движенья лишнего.

На склоне Аллуайва точка лыжника,

И лыж его ритмические скрипы

Белесым днем замазаны и скрыты.

По следу лыж поземка тянет пряжу,

Каких-то писем я не дочитал,

Что из того? Я их в карманы прячу.

Что из того, что пишут дальше там?

О том, что будут скоро мне не рады,

Встречать не соберутся на вокзал?

Я завернул в те письма минералы,

Мешок заплечный туже завязал.

Себя издалека я вижу, словно,

Где горизонт и контур неба гол,

Я лезу вверх по напряженным склонам

Замысловато вырезанных гор.

Мне легче здесь и думать, и бороться,

Здесь резкое, короткое светло

Колени искалеченной березы

Как судорогой, холодом свело.

О писем голоса, я вас не слышу,

Ни вашу грусть не слышу и ни смех!

Я отдыхаю. Варежкою с лыжи

Заботливо я смахиваю снег.

Здесь можно петь, испытывая голос,

И всех ответов сроки истекли,

Здесь ветер бел, здесь белы снег и горы,

Похожие на белые стихи;

Все беспредельно и предельно просто…

Каких-то писем я не дочитал,

Что из того? Ведь письма – это проза,

И, значит, ничему здесь не чета.

Куплеты на международные темы

Разбита надвое страна громадная.

Как называется она? Германия.

Кто сторонник старых, а не новых эр?

Сумасшедший старец Аденауэр.

(На мотив «Kiss of Fire»):

В стране, известной вам, в ее столице Бонне

Мечтает канцлер лишь об атомной бомбе.

Не ест, не пьет и даже бороду не бреет –

И только бомбой этой атомною бредит.

Война холодная ему милее мира,

Но что бы он ни делал,

Все делается мимо!

Трудней задачи не придумаешь нарочно,

Чем в деле мира

Народам помешать!

И надо знать, не забывать,

Что очень трудно всем народам помешать!

Дурной старик стоит в гробу одной ногою,

Подножку миру хочет сделать он другою,

Ну что ж, ему сегодня помнить мир желает:

Кто ветер вызовет, тот бурю пожинает!

В стране Корее ненарочно

Народ не выиграл войны,

Но жить под бременем народы

Заставить палки не вольны!

(На мотив «Песенки Фомы и Филиппа» из «Вольного ветра»):

Я диктатор Ли Сын Ман,

У меня пустой карман,

Мне нужна в Корее диктатура!

А корейский мой народ

Мне сказал наоборот:

— К черту нам такая дикта-дура!

Били меня, били меня, били,

И об стену били меня лбом,

Ну-ка посмотрите, сколько пыли

Кругом!

Били меня, били меня, били,

Кажется, добили насовсем!

Как же это вы меня забыли,

Дядя Сэм?!

У нас огромная забота

И все труды приложим мы,

Чтоб знамя наше и свобода

Манили за собой весь мир!

(На мотив песенки «Африка»):

Почему колонизаторы

С горя все

Лысые?

Их опека стала в Африке

Лишнею,

Лишнею!

Цепи сбрасывает Африка,

Африка, Африка,

Ближе к цели новой Африка,

Африка, Арика!

Расправляет там плечи народ

С каждым днем все свободнее,

И за то уже все говорит,

Что народ победит!

Цепи сбрасывает Африка,

Африка, Африка!

Ближе к цели новой Африка,

Африка, Африка!

В Батуми

— Где это было?

— В Батуми.

— Что это было в Батуми?

— Сидел я в порту на тумбе,

На теплой чугунной тумбе.

Подсвечивало небо вечернее.

Море еще было не черное,

Укутанное волнами парчовыми…

Над строениями портовыми,

Над мостовыми паркетными,

Над растениями багетными,

Над полуостровом Чакви –

В воздухе сумерки чахли.

— Что же это было в Батуми?

Только это были раздумья?

— Море, ленивое, как в раме,

Жонглировало прожекторами,

В гавани жужжала погрузка…

Танцевала девушка русская

со мной

на площадке каменной.

Глазами огромными, карими,

Ни в какой темноте не меркнущими,

Глазами с ресницами медлящими

Делала ночь наставшей.

Конечно, ее звали Наташей.

— А еще что было в Батуми?

Подожди.

Не спеши.

Подумай.

«Шофера ждешь одна в кабине…»

Шофера ждешь одна в кабине.

О как темны и тяжелы

Вы, ночи новеньких Кабирий

С одной минутой тишины!

Ты не Кабирия. Ты Катя.

И это надо понимать.

Ты сложишь губы на «Дукате»,

Как руки на коленях мать.

В ушах мелодия «Лезгинки»,

Акцент восточный, звон стекла…

А в тесной комнате в Лосинке

Не убирали со стола.

Там редко просыхают лужи

И не пройти на каблуках,

Но там проснуться все же лучше,

Чем в неизвестно чьих руках.

Шофер ушел. Сейчас вернется.

Он исподлобья поглядит

И грузовик во тьму рванется

И в ночь сырую полетит.

И – мельком вспугнутые пары,

Назад – последние дома,

И – словно бабочки – на фарах

Осколки летнего дождя.

Ветер

Евгению Евтушенко

На земле наступило безветрие.

На воде наступило безветрие.

То безветрие было бесцветное

И тяжелое, будто безверие.

Я тогда не знал еще ветра,

Я не знал, какого он цвета,

Но тогда уже был уверен

В том, что ветер не одноцветен.

Я бродил, раздвигая ветки,

Я смотрел, напрягая веки,

Как не верящий в жизнь – о вере –

Я мечтал в то время о ветре.

Я читал о нем каждый вечер,

Я считал, что велик он и вечен –

И дождался я – на рассвете

Зашептали ветви о ветре.

Он поплыл, многоцветен и ярок,

Средь лесов и бетонных арок,

Он возник, и отныне – вовеки

Он за все перед всеми в ответе!

Не летать и не петь ему праздно,

Если кем-то запрятана правда,

И когда враги его били –

Он сильней становился от боли –

И гудело тело литое

Над поломанной клеветою!

С ним случалось, бывал он ветрен,

Потому что на то он – ветер,

То известен он, то безвестен,

То грустит, то бывает весел,

Всем на свете кажется разным –

Слишком синим и слишком красным,

Слишком белым и слишком черным,

Слишком беглым и слишком четким.

Но каким бы он ни был разным,

Раз он ветер, значит, он радость,

Раз он ветер, значит, он верен,

Раз он ветер, в него я верю.

Весна

Мне было все равно, какое время года,

А люди говорили, что весна,

И статуя на пристани придерживалась гордо

За белое веретено весла.

В морской воде весны дома казались рифами,

А рифы на воде казались мне домами,

И были дни апреля, перепутанные рифмами,

Одним коротким днем, оставшимся до мая.

Весна в подъездах пряталась, весна за мной следила,

Мучительно хотелось ей напомнить о себе,

Весна босыми пятками на улицах следила

И велосипедисткой летела на седле.

Весне хотелось быть великой и заветной,

Она была, как женщина, всесильна и слаба,

И я в нее не вслушивался, я спешил за ветром,

И были неразборчивыми все ее слова.

И зря стояла статуя, придерживаясь гордо

За белое веретено весла.

Мне было все равно, какое время года,

А люди говорили, что весна.

Спутник

Рукою

И людской,

И человечной

Он был запущен.

Он заброшен был,

Он, обитатель Вакуума вечный,

Он мир земной

Отнюдь не позабыл.

И этот мир,

Мгновенно бывшим ставший,

Он созерцал

Несущимся назад,

Он,

Спутник,

В бесконечность улетавший,

Меж облачных руин

Увидел сад.

В сиянье молний

Вспыхивали кроны,

Трава шумела, в панике мечась,

И на деревьях

Доллары и кроны

Считало небо в этот страшный час.

И спутник

Ощутил свое несчастье,

Представив лишь себе

Конец грозы.

Блистательный конец всего ненастья,

Дрожание восторженнойлозы ни близким,

Ни земным

Он не воспримет,

Отринутый потребностью времен.

Он

Ради счастья в вечности закинут

И быть лишенным счастья обречен.

Добавить комментарий Отменить ответ