Шуточные стихи
Весеннее приключение
Весной, когда мчались, журча, ручейки
И снег затаился в овраге,
С Очками-от солнца сдружились Очки-
В-роговой-желтоватой-оправе.
«Нам так надоело сидеть на носу! –
говорили Очки Роговые.
– А было б чудесно в весеннем лесу
Вдвоем погулять нам впервые!»
«Как солнце сияет с высоких небес,
Как громко ручьи зажурчали!
Давайте отправимся нынче же в лес!» – От-солнца-очки отвечали.
Своих лошадей оседлали очки
И к лесу помчались наперегонки!
По холмам и равнинам скакали они,
Миновали деревню и рощу,
Светило им солнце все долгие дни,
Луна улыбалась им ночью.
Им так полюбился весенний простор!
Когда же очки уставали,
Они над рекой разводили костер
И возле костра ночевали.
А утром ручьи торопились,звеня,
Расцветали цветы голубые…
Но однажды случайно упали с коня
И разбились Очки Роговые.
Все это случилось весенней порой.
Коня повернув у пригорка,
От-солнца-очки возвратились домой,
Рыдая протяжно и горько.
***
Вооружили лейбористы
Ракетами свои подлодки,
В ответ сказал я: «Лей, Борис, ты!»
И он налил нам в рюмки водки.
***
Дождь и слякоть. Очередь за водкой.
Над Москвой по-прежнему царит
Лысый череп выродка с бородкой,
Воплощенный в бронзу и гранит.
***
Плачьте, печальные белые лилии,
Синие пинии и криптомерии!
Я никогда не увижу Бразилии,
Я никогда не увижу Нигерии.
А начинал я легко и уверенно,
Всё по местам было в жизни расставлено,
Ибо, родившись под знаменем Ленина,
Я подрастал под водительством Сталина.
***
Здесь тишина и прах,
Но шепчут листья лавра:
«Где нынче ты в гостях,
Там дом твой будет завтра!»
***
Слыша мычанье и блеянье,
Слыша его нарастание,
Я узнаю себя в Ленине,
Я узнаю себя в Сталине.
Чувствуя силу империи,
Самое главное с уст ловя,
Я узнаю себя в Берии,
Я узнаю себя в Суслове.
Кануло, минуло прежнее,
Дуб стоит денег, и ель в цене.
Я узнаю себя в Брежневе,
Я узнаю себя в Ельцине.
***
Нет друзей, нет подруг.
Умер Бог, и мрак вокруг.
Закрылся Вернисаж.
Так прощай, боль разлук!
Ты со мной, мой верный друг,
С₂Н₅ОН.
***
Жил на свете еврей-переводчик,
Было лет ему двадцать и три.
Он работать хотел за границей,
Но евреев не брали туда.
Языки изучать он старался,
Знал их лучше, чем сам Розенцвейг,
Но друзья говорили, что это
Не поможет ему все равно.
И однажды он горько заплакал
И папаше сказал своему:
— Папа, папа, что делать – не знаю,
За границу поехать хочу!
И сказал ему родный папаша:
— Ты, Абрам, не спеши унывать,
Не один у тебя я на свете,
У тебя есть и русская мать.
Вытер слезы еврей-переводчик,
В отделении паспорт сменил,
И с тех пор стал он русским навеки
И отправился в город Париж.
Он живет себе тихо в Париже,
Шьет костюмы и пьет кальвадос,
И не знает, что органы власти
Захотели проверить его.
Как-то вечером в «Шехерезаде»
Он увидел шатенку одну,
Распевала она шансонетки
И снимала потом гарнитур.
На колени к нему она села
И тихонько сказала ему:
«Поступай к нам в разведку, Абраша,
Я тогда с тобой ночь проведу!»
Тут коньяк ему в голову вдарил,
И подумал Абрам про себя:
«Проведу я с ней темную ночку,
Но отчизну свою не предам!»
И привел он ее к себе в номер,
И ласкал ее бурно всю ночь,
А потом позвонил он в посольство
И сказал, что шпионку поймал.
А в ответ ему голос знакомый
Сообщил интересную весть:
— Та шпионка – сотрудница наша,
И все это проверка была.
Тут Абрам подбегает к кровати,
Поднимает над ней простыню
И в шпионке жену свою Катю
Неожиданно он узнает.
Но она вдруг в постели садится,
И в руках у нее пистолет.
Говорит она: «Милый Абраша,
Тут пришел твоей жизни конец!
Ты Отчизну бессовестно предал,
И за это положен расстрел,
И, хотя я тебя и любила,
Но Отчизну я больше люблю!»
И Абрам не успел ей ответить,
Как свалился он с пулей в груди,
А она на него поглядела –
И другую пустила в себя.
А наутро сотрудник посольства
Их нашел на холодном полу,
И постель их была еще теплой,
Но остыли уже их тела.
***
Сегодня Совет Государственной Думы
Решал разногласия Ламы и Пумы.
У Ламы в Тибете значительный папа,
У Пумы в Нью-Йорке мохнатая лапа.
Их личный рассказ о себе бестолков.
Поставив их рядом, внушительный Спикер
Вдруг вспомнил, как срал он и жопу не вытер.
Глазели газели на праведный суд
(Газели, глазея, не срут и не ссут).
Тут спикер припомнил, что к Новому году
Выходит фотограф Борис на свободу.
Он жил – не тужил, торговал коноплей –
И вдруг перешиб свою тещу соплей.
Стихи, написанные на туалетной бумаге
В ясный день, порою летней,
На бумаге туалетной,
Не в горах и не в степи,
Для забавы и от скуки
С малой родиной в разлуке
Сочиняю я стихи.
Издавать их смысла нету:
Мне, известному поэту,
Все известно наперед:
Велики изданий сроки,
Ждешь годами, а в итоге
Кто-то жопу подотрет.
Чем когда-то – лучше прежде!
Я пишу на побережье,
Здесь чего не натворишь!
Этот край благословенный,
Затерявшись во Вселенной,
Называется Гульрипшь.
Нету здесь ватерклозетов,
Но количество поэтов,
Что творят, подобно мне,
населенью всей Европы
Чисто вытертые жопы
Гарантируют вполне!
Не хватает нам бумаги,
В Курской области – овраги,
Все леса перевели!
Но зато пером владеем,
Пишем ямбом и хореем,
Пишем прозой и верли-
бром…
Параграф-2
Хроника текущих событий
Подражание русской народной песне «Когда я на почте служил ямщиком»
«Явилась ты…» (А.С.Пушкин)
«Я же с напудренною косой…» (Н. Гумилев)
«Любимая, жуть!» (Б. Пастернак)
***
Когда я в палатке служил продавцом,
не ждал я коварной измены.
Казался напарник мне славным юнцом,
и мы торговали в две смены.
Но часто в цветник заползает змея,
нежданно приходит ненастье.
Гром грянул. Напарник мой, хам и свинья,
из дому увел мое счастье.
Возжаждал я крови, перо очинил,
запил, задурил не на шутку
и к Гаврику, что постоянно мне мил,
решил заглянуть на минутку.
А Гаврик был пьян и стандартно страдал,
смотрел то и дело в окошко.
Конечно, он дал мне… ну то есть он дал
продуктов и денег немножко.
Открою, друзья, свой веселый секрет:
поверьте, тому есть причина.
Мой Гаврик отлично готовит обед,
притом он отнюдь не мужчина.
Но если он пьет, а точнее — она,
вовсю по-сибирски гуляет…
(«Налейте, налейте скорей мне вина!»)
Что вытворит — х.. ее знает!
Я дома сидел, телевизор смотрел.
Шли вести с заводов и фабрик.
Читал и звонил. Ел и пил. Пили ел.
Но Гаврик, услышав мой голос, зверел.
На что-то обиделся Гаврик.
Посконную бороду вновь отрастив,
придурок в стране идиотов,
признаться, друзья, я в то время был жив
даяниями доброхотов…
Пошел я в РАО, то есть в бывший ВААП —
там Валя царила, как прежде.
За Валю бы отдал я всех моих баб,
но не было места надежде.
Ах, Валя! Всегда я уверен был в ней!
Она поддалась моим стансам,
она мне дала триста тысяч рублей,
дала в два приема, авансом.
<Она, как и прежде, была мне мила,
хоть чуточку и пополнела,
но лучше б она бы мне просто дала…
А впрочем, а впрочем, какие дела —
надежда в душе уцелела.>
Купил я ботинки и, словно Лефорт,
с напудренной псевдокосицей
отправился, твердо ступая, в Литфонд,
чтоб чем-нибудь там поживиться.
В Литфонде, как конь, закусив удила,
готов был распять всех и высечь!
Директор Мережко в Литфонде дала
авансом четыреста тысяч.
На «Времечко» вскоре отправился я,
там ждал меня Лев Новоженов.
Когда-то он мне набивался в друзья,
но знал я всегда, что он хам и свинья,
позорище русских пижонов.
Зарплату грошовую не заплатив,
он вышиб меня из программы,
животное, штопаный презерватив,
про старую дружбу навеки забыв,
отправился он на Багамы.
В «Московию» грустно отправился я,
там Ломанов Женя трудился.
Я знал, что он прежде был хам и свинья
и ныне, увы, уверяю, друзья,
ни чуточки не изменился.
И,тысяч четыреста мне заплатив,
спиртное отмерив на граммы,
животное, штопаный презерватив,
он вышиб меня из программы
и тоже свалил на Багамы.
Осталось в кармане сто тысяч рублей,
а сердце почти что не билось…
Смирнитская Ира. Мечтал я о ней —
и вот наконец-то явилась.
Мы с нею встречали вдвоем Рождество,
мы перелистали страницы
любимого автора Ивлина Во
и вместе решили, что прежде всего
должны наконец пожениться.
Истрачены деньги, окончился бал,
и эхо признаний умолкло.
Я больше Смирнитскую в гости не звал,
она ведь уходит надолго.
Я голоден был и любимой забыт,
и всеми я был позаброшен…
Но вот холодильник мой снова набит —
Зашел композитор Бобошин.
Финала не ведаю. Ведает Бог.
Владимир, Пахом или Яков —
мы все идиоты. Наш путь одинок,
к тому же финал одинаков.
Порой мы душой устремляемся ввысь,
прислушавшись к жизни тревожно…
Любимая, жуть! Поскорее вернись!
Так более жить невозможно!
14 января 1998
Об отдыхе летнем подумать пора!
Стихи называются «Два Петра».
Туризм один – и спорт, и отдых!
Туризму посвящать бы оды –
А тут садись, а тут трудись –
В стихах отстаивай туризм!
Это предисловие. Теперь о деле.
В одном отделе,
Для отдыха выбрав июнь по опыту,
Запросили двое –
Каждый по отпуску.
(Для легкости авторского пера
Запросили по отпуску два Петра.)
Толкует товарищу первый Петр:
— Чего задумываться, лоб морща!
В Крым отправляемся! Пляж пестр,
Черное море!..
В месткоме путевки до осени ждите –
К чему путевка? Поедем «дикими».
А у Петра второго ума палата:
Байдарку берет напрокат и палатку.
Жена упиралась – поладили вскоре,
Забрали детей – и айда в Подмосковье!
Над первым Петром небо цвета кобальта,
А Петр замаялся, Петру не до неб,
Петру необходима на месяц комната,
А комнаты нет!
Худеет Петр от жары, от одури –
Прошла половина свободного месяца,
А ему некогда и подумать об отдыхе –
В поисках комнаты бедняга мечется.
Нашел наконец! Да за такую цену,
Что не мог опомниться неделю целую.
У Петра второго отпуск что надо!
Живет у реки – не водичка – ласковость!
Учится плавать дочурка Надя,
Петя-сынок по деревьям лазает,
Бегает по берегу, горластый, коричневый…
Над палаткой бережно сосны колышатся,
Падают шишки в тишину чуткую –
Настроенье – чудо, погода – чудная!
Месяц проходит. Отпуск кончается.
В одном отделе встречаются двое:
Первый от усталости ходит-качается,
Второй загорел, поправился вдвое!
Над выводом долго не надо трудиться:
Не выдумать отдыха лучше туризма!